Armat - national platforms
Регистрация
1

....

2
Зарегистрируйтесь, чтобы иметь возможность публиковаться и делиться своим мнением и взглядами
Позвольте нам узнать о вас немного больше
Выполнено
Войти
Войдите, чтобы иметь возможность публиковаться и делиться своим мнением и взглядами
Войти
Забыли пароль?

или присоединяйтесь к нам через социальную сеть

Отправить
Войти
Регистрация
Забытый герой Османской армии. Мемуары Саргиса Торосяна как вызов существующему порядку вещей и представлениям об истории в Турции. Часть 1
Память

Забытый герой Османской армии. Мемуары Саргиса Торосяна как вызов существующему порядку вещей и представлениям об истории в Турции. Часть 1

Автобиография Саркиса Торосяна – уникальный и единственный в своем роде документ. Являясь офицером турецкой армии во времена Первой мировой войны, он был непосредственным участником событий. Книга содержит материалы и свидетельства, проливающие свет на «темные пятна» истории, политики и дипломатии того периода, которые сыграли ключевую роль в трагической судьбе армянского  народа. На фоне разворачивающихся интриг проходит сюжетная линия, повествующая о пылкой любви и верной дружбе, о предательствах и разочарованиях в жизни героя. Мемуары Саркиса Торосяна – это серьезный вызов существующему порядку вещей и представлениям об истории в Турции. Ниже мы приводим некоторые отрывки из глав книги.

Дни первой мировой войны

 Капитан Торосян  родился в 1891 году  в городе Эверек,

расположенном в центральной части юга Османской империи.

Капитан артиллерии и офицер передового наблюдения в турецкой армии,

командир шеститысячного отряда арабских всадников под руководством Союзников,

командир кавалерийского взвода в составе Армянского легиона под командованием французов в Киликии.

Возможно, вам покажется, что история, которую я вам расскажу – это история о приключениях, но на самом деле она повествует о реальном периоде моей жизни.

Несмотря на то, что я служил в турецкой армии, по происхождению я армянин, и я был одним из немногих христиан, которые стали офицерами турецких вооруженных сил.

Будучи угнетенным национальным меньшинством в стране невежественных людей, умы которых находились во власти муэдзина[1], мы, армяне, всегда жили в атмосфере тревоги и секретности. Мы жили в стране, где правили шпионаж и кровопролитие, чудовищное насилие, зверство и резня. В нашем отчаянном стремлении к автономии мы были обмануты сначала империалистической Россией, затем – империалистической Англией и, наконец, – империалистической Францией.

Иностранные империалисты, толкнувшие нас на восстание и борьбу за национальную идею, были молотом, а наковальней были турецкие массы, подстрекаемые их лидерами, которые пытались отвлечь их от их убогого существования, натравливая против армян. В нас пробуждали сильную национальную идею, пока, в конечном счете, турки, в отчаянии перед нависшей угрозой нашего восстания, не приняли решение покончить с Армянским вопросом, устроив самую страшную резню времен Великой войны[2].

Когда я вспоминаю свое отрочество, мне кажется, что в самой атмосфере, в самих домах, в которых мы жили, в церквях, в которых мы молились, в школах, в которых мы учились, было что-то военное. Мы словно жили в военном лагере, только в нем не было оружия, потому что христианам в Османской империи не разрешалось держать оружие, даже саблю.  

Я учился в высоких стенах школы, принадлежавшей армянской церкви. Я словно учился в крепости. Стены высотой до шести метров окружали школу, церковь и дома священников.

Наши дома тоже были построены таким образом, чтобы обеспечить нам максимальную безопасность: толстые каменные стены и много комнат, вмещающих целые семьи. В этой скученности и сплоченности была наша единственная защита. В каждом доме была только одна входная дверь – огромная и тяжелая, а под домами – целые подземные ходы и комнаты, в которых приходилось укрываться женщинам и детям до тех пор, пока правительство не приняло решение остановить спровоцированные им погромы.  Армяне сражались палками и камнями – единственным оружием, которое у них было.

Я был еще подростком, когда в 1908 году, после мятежа младотурок против султана[3], в турецкой области Киликия было вырезано тридцать пять тысяч моих соотечественников. Результатом этой резни стало окончательное низложение султана Абдул Гамида. Он был брошен в тюрьму, и мы все вздохнули с облегчением, веря, что нашим бедам пришел конец. Турецкая угроза и Армянский вопрос должны были остаться в прошлом.

Золотые дни гаремов

Для армянина быть настоящим солдатом в турецкой армии, а не просто призванным на военную службу, было практически невозможно. 

Моя жизнь по-настоящему завертелась, когда я был в тысячах километрах от дома. Ценою великой жертвы со стороны моих родителей я стал студентом Турецкого государственного училища в Адрианополе, и тогда началась моя странная карьера.

Много лет назад, когда рана от пережитого мною горя была еще совсем свежа, если бы вы попросили меня в одном предложении рассказать о своей жизни, я бы ответил, что она началась с дружбы в Адрианополе и закончилась в оливковой роще у входа в один маленький садик в Аравии.

Мухаррем был арабом. Его отец, паша, был бригадным генералом из Константинополя.

В первые дни учебы мы были не более чем однокурсниками, однако к тому времени, когда наступили наши летние каникулы, мы уже стали неразлучными друзьями. Благодаря письмам, которые Мухаррем получал от родных, я познакомился с его семьей так же близко, как если бы это была моя семья, и меня пригласили провести каникулы во дворце паши на Босфоре.

Дом паши стал для меня местом, где я чувствовал себя по-настоящему счастливым, и где началось мое долгое, полное волнений путешествие, которое привело меня в тот незабываемый садик в Аравии, где меня ждало горе.

Вам когда-нибудь доводилось вглядываться в чистые безмятежные глаза, черные и сверкающие, смотреть, как свет и тени играют на нежном, утонченном, словно камея, лице и шепчут слова, которые необязательно произносить вслух? У Джамили были такие глаза. Она была младшей сестрой Мухаррема и, к сожалению, мне придется это признать, более кокетливой, чем старшая – Фериде.

***

Годы нашей учебы в Государственном училище Адрианополя пролетели, словно шелест страниц. Это были беспечные, счастливые годы, после которых Мухаррем поступил в Военную академию, а я остался на распутье. Куда мне идти учиться? На государственного служащего? Я выбрал, наверное, самое невозможное для христиан-армян призвание, решив стать офицером турецкой армии.

Мухаррем первым заговорил о том, чтобы я поступил в Военную академию вместе с ним.

Я был потрясен безрассудной смелостью своего друга и вместе с тем настолько подавлен и разочарован, когда паша подчеркнул строгость турецкого закона, что побледнел и почувствовал дурноту. Я не преувеличиваю – настолько мне было плохо. Кажется, паша был огорчен не меньше. Он долго сидел и молчал, затем улыбнулся и сказал, что нам не стоит терять надежду.

Прошла неделя, и нам с Мухарремом сообщили, что паша будет устраивать праздничный ужин в честь премьер-министра[4], на которые были приглашены высокопоставленные государственные сановники и военные, которые, по мнению паши, могли помочь осуществлению его планов. Паша красноречиво попросил у своих гостей, чтобы, ради его семьи, они помогли устроить меня, его второго любимого сына, как он меня назвал, в Военное училище вместе с его сыном Мухарремом.

Я вышел из зала потрясенный. В моей голове толпились роскошные мундиры, смуглые лица, растянутые в дружелюбной улыбке из-под усов, и бокалы вина, поднятые за наше здоровье.

Прошло две недели, а может быть, и больше. Я бродил по дворцовым садам, размышляя о будущем, и то и дело сталкивался с Джамилей, и мной овладело желание украдкой поговорить с ней.

Должно быть, это покажется ужасно старомодным, но в то время для девушки из турецкой семьи было непростительным и постыдным разговаривать с молодым человеком, если только она не находилась в сопровождении взрослой женщины.

Тем не менее, большинство влюбленных находили способы обойти это правило, даже несмотря на охраняющих гарем евнухов. Однако мы с Джамилей были менее удачливы. Между нами стояло не только различие в наших религиях, но и то, что я был в огромном долгу перед пашой. И все же я влюбился в эти черные глаза, смотревшие на меня поверх турецкой вуали и сверкавшие словно звезды.

Однажды паша пришел домой и обнял нас с Мухарремом, и я понял, что моя мечта, наконец, осуществилась.

В Артиллерийском училище я был самым прилежным студентом. Я знал, что я гордость училища и обязан вести свой курс. Как прекрасен был мир! Каким блистательным казалось мое будущее!

Под лунным светом, в тени высокого кипариса нам с Джамилей, которую я уже обожал, удавалось прошепчать друг другу несколько слов. Я улыбался, встречая ее задумчиво печальный взгляд, потому что знал, как тревожит ее то, что ожидает нас впереди.

Паша был великим и вместе с тем очень добрым человеком, Мухарpем был для меня больше, чем брат, а я родился под счастливой звездой. Я не переставал верить в это даже после завершения учебы.

 Пока мы совершенствовались в военном деле, у нас не было времени на мысли о любви, о будущем или о чем-либо еще. Едва ли успев передохнуть от учебы, мы поступили на службу: Мухарpем был назначен адьютантом в дивизии, в которой я выполнял обязанности инструктора в артилерийском полку. Все это было таким интересным, захватывающим новым, что мы не обратили внимания на необычную поспешность нашего назначения.

 А что же моя любовь? Все, что я мог себе позволить, это написать Джамиле письмо. И я не сомневался в том, что сначала его прочтет ее мать. Я был уверен, что любимая понимает слова, которые я не осмеливался написать, и точно так же она знала, что в формальных записках, предназначавшихся для глаз ее матери, я прочту тысячи невысказанных слов о любви. Все же настоящих препятствий существовать не могло, потому что я был счастливцем, а паша был великим и добрым понимающим человеком.

Мною завладело непреодолимое желание вернуться в Эверек в моем великолепном мундире, с саблей на поясе и в ослепительно сверкающих на солнце начищенных сапогах. Какая гордость охватила бы  моих родителей!

Я попросил отпуск, однако к моему изумлению в ответ мне сообщили, что надвигается война и что меня направляют в качестве командира в форт Эртогрул (мыс геллес), охраняющий вход в Дарданеллы. Мухаррем был назначен на должность адъютанта генерала Джевад-паши, командующего фортификационными сооружениями на Дарданеллах. По крайней мере, нам предстояло воевать вместе.

Паша был очень обеспокоен тем, что нас направили в такую опасную зону. А мы в нашем возбуждении смеялись. Мы были военными, рвавшимися выказать смелость. Мы были молоды, и война казалась нам большим приключением и обещала награды и почести.

***

Во время нашего последнего завтрака перед отъездом мы с Мухарpемом пытались говорить и смеяться. Паша, который всегда ходил с гордо вздернутым подбородком, в этот день сидел, понурив голову. Мать Мухаррема и Фериде тихонько плакали. Милая маленькая Джамиля беспомощно оглядывалась по сторонам. Мне, как и Мухарpему, было ужасно жаль их, но мне и вправду казалось, что глупо поднимать такую панику.

Сражения при Дарданеллах

Туманным утром меня, молодого офицера, второго лейтенанта, еще совсем недавно студента Военного училища, высадили на оконечности Галлипольского полуострова. И вдруг впервые война начала казаться мне чем-то серьезным, это была не шутка. В моих руках был форт, и мне нужно было что-то с ним делать. Расположение форта Эртогрул было весьма заметным, и, несомненно, он был одним из наиболее важных фортов, охранявших вход в пролив Дарданеллы.

***

С каждым днем для меня становилось все более очевидным, что война – весьма отвратительное дело, и я все больше думал о своих родителях в Эвереке, о Джамиле, и с каждым днем моя уверенность в том, что я смогу преодолеть все препятствия, понемногу убывала, так же, как и вера в то, что я родился под счастливой звездой.

***

Я задумывался над неопределенными слухами, все чаще ходившими в офицерских кругах, что обстановка в самой Турции в последнее время напряжена и что Армянский вопрос вновь принимает все большие масштабы. У турецких властей были свои собственные серьезные проблемы и они, несомненно, искали эффективный способ окончательно решить Армянский вопрос традиционным и наиболее быстрым путем, который только мог прийти им в голову, а именно – резней.

Мои близкие! Прошло шесть лет с тех пор, как я в последний раз видел их; мои братья находились в Америке на заработках, дома остались только стареющие родители и младшая сестра, которая была еще маленьким ребенком, когда я уехал. Что ждет их в будущем, если я погибну? Война уже успела научить меня тому, что смерть и в самом деле может стать концом приключений. Я не сомневался в том, что, пока я жив, будучи офицером турецкой армии, я могу быть уверен  в том, что моя семья находится в безопасности.

***

Во время сражения неподалеку от меня разорвался случайный снаряд, его осколки попали мне в голову и в грудь. Когда я открыл глаза, я увидел, что нахожусь в госпитале в городе Дарданеллы. Мой триумф наступил, когда однажды госпиталь случилось посетить Энвер-паше и офицерам его штаба. Узнав, что мои раны были получены во время героических действий, как с гордостью сообщило мое начальство, он присвоил мне звание капитана. Теперь я был еще более спокоен за судьбу своих родителей и самоуверен настолько, чтобы строить планы о том, когда я смогу увидеть Джамилю и похвастаться своим значком капитана.

Пока я лежал в госпитале, у меня было много свободного времени для размышлений о сражениях, в которых я принимал участие.

У турецких военных чиновников были все основания полагать, что высшее командование Союзных[5] флотов прекрасно знает о том, что положение дел у турок крайне сложное: хваленая разведка англичан и французов всегда была хорошо осведомлена. Я пришел к выводу, что Союзники специально тянут время. Но почему?Даже простодушный турецкий солдат-крестьянин догадался, что противник умышленно отказался от относительно простой победы, до того это проявление дипломатии было наглым и откровенным.

Давайте посмотрим, что еще произошло вплоть до 18 марта. Во-первых, России удалось завоевать северную Турцию, и ее войска продвинулись вглубь, а у входа в Босфор расположились российские корабли, с нетерпением ожидавшие сигнала довести до конца победу французского и английского флотов.

Мне думается, что английские и французские премьеры и дипломаты дрожали при мысли о том, что русские могут захватить Константинополь как свой личный приз, перекрыть поход в Суэцкий канал и к индийским колониям и прервать их доминирование в Средиземноморье. Видение имперской России, державшей Константинополь, было для них ночным кошмаром, и поэтому то, что могло стать легкой победой, было превращено в весьма жалкое неубедительное поражение.

Много раз я оглядывался назад, размышляя над трагическими результатами, к которым привела дипломатия англичан и французов, побудившая их отказаться от победы при Дарданеллах.

Я думаю, что, если бы 18 марта Союзники прошли Дарданеллы, а они знали, что тогда они смогли бы взять Константинополь, война была бы окончена на несколько лет раньше, и это позволило бы избежать многочисленных страданий. И никогда не произошло бы того ужасного бедствия, которое за два года практически стерло с лица земли взрослое армянское население Турции.

После возвращения на службу, в середине апреля, моя счастливая звезда показалась вновь: моя батарея потопила британскую подводную лодку.

 

Из Дарданелл в скотобойню

Турецкие лидеры, уверенные в том, что французы и англичане не боятся брать Дарданеллы, намеревались навсегда решить долгое время не дававший им покоя Армянский вопрос. Поговаривали, что планируется осуществление массовой резни, и что армянское население должно быть уничтожено или обращено в рабство. Всех служащих государственного аппарата, имеющих армянское происхождение, выгнали со службы, а армянских офицеров, как сообщалось, собирались лишить оружия и подвергнуть той же участи, что и гражданское население.

Письма от матери теперь приходили очень нерегулярно и подвергались жесткой цензуре. Я начал задумываться, что ожидает меня самого.

Я был не очень удивлен, когда однажды от командира пришло сообщение, чтобы я немедленно явился к нему. Меня освободили от командования моей батареей. Когда я прибыл в штаб, командир попросил меня присесть и отметил, что я, безусловно, знаю о новой политике османского правительства в отношении солдат-христиан. Он сообщил мне, что письма из министерства, которые он держал руках, – от военного министра Энвер-паши, и что министр приказывает мне немедленно явиться к нему.

Потом я узнал, что командир постарался использовать все свое влияние для того, чтобы оставить меня в составе своих подразделений. Он сразу же направил протест, в котором говорилось, что я один из лучших его людей, и что без меня весьма сложно обойтись. Его просьбы были тщетны, и ночью мне предстояло сесть на борт, чтобы на следующее утро представиться военному министру.

Итак, вот он – конец моих приключений, награда за верность, за безупречную военную службу. Мне было так же сложно говорить, как и моему командиру, который теперь мрачно смотрел в окно. Когда я уходил и мы обменялись рукопожатием, ему, как и мне, пришлось выдавить из себя улыбку. Несмотря на мое бессвязное бормотание, он знал, как я благодарен ему за его заботу.

***

Здание военного министерства располагалось в Константинополе. Приближаясь к нему, я начал размышлять об офицерах, вызывавшихся сюда во времена правления султанов и больше никогда не покидавших стен министерства, о многочисленных христианах, брошенных в тюрьму, и ожидавших там неминуемой смерти.

Меня направили к Военному министру, но перед этим я попал в кабинет местного военачальника, огромного и крепко сложенного турка с холодными черными глазами. Внезапно он схватил револьвер. Я никогда не забуду этот момент, потому что я решил, что он собирается убить меня прямо там. Он закричал, потребовав, чтобы я сообщил, кто я и почему пришел в министерство с саблей и револьвером.

Не обратив никакого внимания на мои слова, он нажал на кнопку. В кабинет моментально вбежали сержант и двое караульных. Прижав мои руки, они отняли саблю и револьвер и поволокли меня в помещение, оказавшееся переполненной арестантами гауптвахтой. Смрад воздуха был невыносимым, комната практически не выветривалась. Она была полна сотен полуголодных, полуодетых, грязных турецких подонков.

Позже я узнал, что эти люди – осужденные, получившие помилование от Министра внутренних дел Его превосходительства Талаат-паши при условии, что будут нести службу внутри страны, занимаясь подстрекательством армян. Они бурно требовали крови гяуров[6] и ласк их женщин.

Я все еще говорил с ними, пытаясь понять их предназначение, когда дверь вновь распахнулась, и в комнату ворвался взволнованный офицер. Он начал поспешно извиняться и умолять меня следовать за ними в холл. Мне вернули револьвер и саблю и сообщили, что Военный министр, уже давно ожидавший меня, расспрашивал о том, где я.

В конечном счете, я решил, что на дворе весна, и что у меня вправду есть счастливая звезда.

Меня провели в приемную, где, после формального приветствия секретарь взял мою гарду, посмотрел на имя и в тот же миг стал улыбчивым и приветливым. Он протянул мне руку и сказал: «Добро пожаловать, герой!»

И я понял, что на дворе и в самом деле весна.

Он предложил мне присесть и заявил, что турецкое правительство от всего сердца благодарно мне за мою, как он выразился, доблестную службу, и что армия называет мои действия при Дарданеллах героическими.

Это была хорошая новость.

Потом он объяснил, что турецкое командование отозвало всех солдат-христиан из турецких рядов в тыл, однако ко мне данное постановление не применяется, и что я волен вернуться к обязанностям командующего на Дарданеллах или принять другое назначение в отряд полевой артиллерии.

Меня провели в личный кабинет Энвера-паши. Целую минуту Его превосходительство пристально меня рассматривал, а потом встал и представил меня своим немецким советникам, назвав армянским героем Дарданелл.

И снова герой. Я уже начинал сам в это верить.

Я сразу же почувствовал себя в своей тарелке – так тепло меня приняли.

Энвер-паша начал задавать мне вопросы, связанные с военной тактикой. Отвечая на его вопросы, я заметил, что он улыбался. Я начал чувствовать себя отличником, которым хотели похвастаться.

Прощаясь, я отдал честь, и паша сам проводил меня до двери.

Если когда-нибудь человек и был на седьмом небе от счастья, то этот человек – я.

***

Первое, что я сделал после того, как остановил ландо[7], - это поспешил отправить сообщения Мухаррему, матери и генералу Джевад-паше.

В последнее время все больше говорили о положении армянских областей в стране, что всех мужчин старше пятнадцати лет убивают на глазах их женщин, жен и дочерей похищают и насилуют, депортируют, гоняя на расстояния многих километров.

Через пару дней я получил весточку из дома: моих родителей и сестру не тронули, потому что они были близкими капитана Торосяна, воевавшего на Дарданеллах. Похоже, все-таки, в этих разговорах о героизме был какой-то смысл.

Боевые Действия на Галлипольском полуострове

Турецкая армия продолжала нести огромные потери, но упорно удерживала свою позицию.

Утром 29 сентября я получил сообщение о том, что Мухаррем тяжело ранен и очень хочет поскорее увидеть меня. Он лежал в койке весь в бинтах, из которых выглядывали только сверкающие глаза и распухшие синие губы. Врач отделения сообщил мне, что у него нет шансов: все тело было в ранах, и у него было сильное внутреннее кровотечение.

Я сжал его руку в своей руке и улыбнулся, сказав, что он скоро поправится, и спросил, для чего ему понадобилось прыгать под снаряд. Мухаррем знал, что я говорю неправду, и что я понимал, что он знает это. Он попытался улыбнуться мне. До сих пор меня преследуют его блестящие в лихорадке глаза. Это перебинтованное тело, этот умирающий человек был моим самым близким другом, моим товарищем, с которым мы были неразлучны все лучшие юные годы моей жизни.  Огромная чудовищная жестокость войны придавила меня и лишила дара речи.

– Я хочу поведать тебе о своей сестре Джамиле, –  прошептал он. – Во время армянской резни в 1896 году мой отец был командиром бригады, размещавшейся близ Муша. Еще в то время он был глубоко огорчен произволом, учиненным турками по отношению к христианским подданным. Однажды, проходя через армянскую деревню, он подобрал маленькую девочку едва ли старше двух лет, бесцельно бродившую по опустевшим улицам. Не было никаких следов, по которым он мог бы найти ее родителей, и из жалости, или из любви, мой отец взял ее с собой. Моя мать, однако, не желала, чтобы она носила татуировку в виде креста на левом плече, и с помощью кислоты ей удалось избавиться от этого символа христианской веры; он оставил за собой шрам необычной формы. Я говорю тебе это для того, чтобы ты знал, что она принадлежит к твоему народу, и что Аллах, с одной стороны, и Бог – с другой, не разделяют вас.

Два дня спустя он умер. Умер, когда я сидел у его кровати, сжимая его руку. Той ночью, когда я плыл обратно в свою часть, ветер яростно разносил дождь и хлестал по моему лицу, словно плетьми.

На протяжении трех месяцев Союзники теснили нас, каждая операция завершалась огромными потерями для турок. Я вновь начал размышлять над тактикой Союзников и вновь пришел к выводу, что они не хотели брать Константинополь. Это была не война, а бесполезная бойня во имя дипломатии.

Тем временем русские уверенно продвигались вглубь Малой Азии, повсеместно одерживая победу. Под их контроль уже перешли такие большие и процветающие города как Ван, Битлис, Муш и один из крупнейших портов на Черном море – Трапезунд.

Уверенное продвижение и победы русских не только не встречали должной поддержки со стороны их союзников-англичан, но, более того, 29 апреля 1916 года каким-то фантастическим образом английский генерал Таунсенд сдается турецким войскам, в три раза уступавшим по численности его силам. Он предложил выплатить туркам триста тысяч фунтов стерлингов, если его войскам предоставят свободу в обмен на клятву, что никогда больше они не будут досаждать туркам.

Сумма была огромной, однако, по уговорам немцев, турки отклонили это предложение, и многотысячное войско генерала Таунсенда превратилось в военнопленных. Цена, которую солдаты этого британского отряда заплатили кровью и пытками, не имеет эквивалентов в истории. Дипломатия выиграла еще одно очко ценою тысячи человек. Их сначала разделили по национальному, а потом по религиозному признаку. Почти три тысячи из них были подвергнуты всяким издевательствам, унижениям и пыткам. Сотни были убиты сразу же. И только солдаты индийского происхождения  и магометане получили хоть какие-то шансы выжить.

Тайна гарема.

После нескольких сражений на Галлипольском полуострове наша дивизия была практически полностью уничтожена. Необходимо было реорганизоваться, подготовить сотни людей, которые бы восполнили потери. Я принял новое командование, перед которым мне предоставили отпуск на неделю.

Был почти полдень, я бродил по улицам Константинополя, с нетерпением ожидая, что  через несколько часов я вновь увижу родных Мухаррема. Джамиля, день, когда умер Мухаррем, мои родители – почему от них так давно не было вестей?

Мои мысли превратились в хаос возрастающих сомнений, угасающих надежд, озлобленности и горечи. Я отправил еще одно сообщение своим родителям. Гуляя по улицам я начал замечать, что в этом некогда процветающем районе многое изменилось. Женщины и дети были одеты убого, и даже сама их фигура казалась измученной и жалкой. Лишения и голод брали свое.

Я дошел до района Султана Баязида[8], где мое внимание привлекло кафе Эмин-бея. Там я обнаружил несколько групп офицеров и турецких чиновников. Решившись положиться на свои медали, которые бы оправдали мою дерзость, подошел к ним и традиционно поприветствовал.

Медали сделали свое дело.  Они встали и в один голос ответили: «Алейкум-ас-салам». Конечно, они не догадывались, что армянин. Их очень заинтересовало, когда я сказал, что приехал с Дарданелл, где сражался против гяуров.

Когда речь зашла об армянах, к ним пришло красноречие. Они ненавидели армян не только за их веру, но еще и потому, что армяне контролировали большую часть торговли в Турции. А еще им не нравилось, что священный день армян – воскресенье, а не пятница. Однако больше всего их, кажется, раздражало то, что богатые армяне зарабатывали гораздо больше, чем богатые турки. И неважно, что так удачливы были только сравнительно немногие армянские паши и крупные торговцы.

С огромным удовольствием они обсуждали, меры, которые пустила в ход правящая партия – план по полному уничтожению армянского населения. Человек, не знакомый с их страстным фанатизмом, решил бы, что этот разговор – бред сумасшедшего. Но больше всего меня беспокоила их абсолютная уверенность в том, что во всех областях правительство назначило в качестве специальных представителей чиновников, решительно настроенных привести в действие этот страшный план.

Теперь я был более чем обеспокоен за судьбу родителей. Я направился во дворец паши. Теперь я уже не чувствовал себя таким уж счастливцем.

Паше так сложно было жить с горем потери сына, что он решил как можно скорее взять семью и уехать из Константинополя в Аравию.

***

Я спрашивал себя, что происходит с моим маленьким миром. Мой друг погиб. Судьба родителей мне неизвестна. Впереди меня ждет разлука с любимой на долгие месяцы, может быть, годы.

Наконец я получил письмо от родителей, где говорилось, что с ними все в порядке, но подпись была подозрительной: она гласила «Госпожа Вардуи Торосян», хотя моя мать всегда подписывала телеграфы «Вардэ Торосян».

***

В пятницу я тайно встретился с Джамилей. Я прижимал ее к груди и целовал. Внезапно я сделал то, чего раньше никогда не осмеливался: поднял рукава и обнажил ее нежные руки. Шрам на левом плече был точно таким, каким его описывал Мухаррем —  бледное изображение креста на обожженной кислотой сморщенной коже.

На обратном пути она молчала. Я тоже молчал. Потом она расплакалась и умоляла сделать что-нибудь, чтобы мы не разлучались.

Это был последний выходной, который мы провели вместе. Неделю спустя жена паши вместе с дочерьми уехала в Аравию.

[1] Муэдзин – служитель мечети, призывающий мусульман на молитву.

[2] Первая Мировая война.

[3] Революция 1908 года в Османской империи, целью которой было свержение султана Абдул-Хамида II и восстановление конституции, которую возглавила младотурецкая организация «Единение и прогресс».

[4] Имеется в виду Министр внутренних дел Талаат-паша

[5] Союзники в Первой Мировой войне – общее название Великобритании, Франции и России

[6] Гяур – неверный, так турки называли христиан

[7] Ландо - лёгкая четырёхместная повозка со складывающейся вперёд и назад крышей. 

[8] Баязид Молниеносный – османский султан

Продолжение истории читайте здесь

Комментарии

Что читать далее