Armat - national platforms
Регистрация
1

....

2
Зарегистрируйтесь, чтобы иметь возможность публиковаться и делиться своим мнением и взглядами
Позвольте нам узнать о вас немного больше
Выполнено
Войти
Войдите, чтобы иметь возможность публиковаться и делиться своим мнением и взглядами
Войти
Забыли пароль?

или присоединяйтесь к нам через социальную сеть

Отправить
Войти
Регистрация
Поручик Колмаков: Андраник и 210 армянских воинов (часть 2)
Память

Поручик Колмаков: Андраник и 210 армянских воинов (часть 2)

Поручик Колмаков — непосредственный участник всех тех боев, которые вел Первый армянский ударный полк под командованием легендарного Андраника (1865—1927) весной и летом 1918 года против турецких оккупантов и поддерживавших их мусаватистских банд. Описываемые Колмаковым события и сообщаемый им фактический материал отличаются достоверностью, стремлением автора к их объективной передаче.

Начало рассказа читайте здесь

В Лори. Недостойное поведение

...Солнечное утро. Двигаемся по Лори. Горы, зелень, ущелье и надо всем этим весеннее солнце. Все кругом полно свежей прелести. Один из солдат около меня нараспев произносит стихи популярного лорийского поэта Туманяна и старается дать мне понять их красоту и никак не может.

— Господа-поручик, а ты этого не поймешь. Надо знать по-армянски.

Он был прав. Я не понимал тогда. Позже я ознакомился с поэзией поэта цветущего Лори по прелестным переводам Брюсова и других и очаровался.

К Андранику подъезжает всадник, сообщающий ужасную весть. Все восемь деревень в долине снесены турками, а жители их поголовно вырезаны.

Молча, угрюмо двигаемся вперед. На ясное небо набежали тучки. Моросит дождь. Подъезжаем к местечку Джалалоглы, так уютно расположившемуся в горах. Весь утопающий в зелени, Джалалоглы нам, русским, напоминал давно невиданные местечки России. Мы приближались к нему, как вдруг до нас донесся вечерний колокольный звон. Как радостно забилось сердце! ... Но вот и Джалалоглы. Вошли туда. Разместились кое-как. Накормили нас, чем бог послал.

Андраник вместе с офицерами выехал для осмотра местности: конфигурация ее, где должна была быть расположена позиция, нам была совершенно не знакома. Выбрали позицию. Наметили участки для каждого батальона, пулеметов и кавалерии. Артиллерия должна была расположиться в самом Джалалоглы, так как вывести ее на открытую позицию не представлялось возможным.

От штаба русского корпуса из Тифлиса получили бумагу, в которой говорилось, что два орудия, находящиеся в молоканской деревне Воронцовке, должны принять мы. Пошли в Воронцовку. На предъявленное Андраником требование молокане заявили ему, что орудие не сдадут.

После долгих и тщетных переговоров Андраник послал войсковую часть с целью несколько припугнуть их, полагая, что тут какое-то недоразумение или недомыслие. Но когда мы стали ночью подходить к Воронцовке, молокане по нам открыли стрельбу. Это было возмутительно. Но мы, конечно, не стали отвечать им тем же. Свои же люди, те же христиане. Пришлось одному из офицеров ехать к ним, выяснить, в чем дело. Во время своего пребывания в Воронцовке офицер с удивлением заметил недружелюбное отношение молокан к нашему отряду, причем, в противоположность молоканам, офицеры, служившие у них, умоляли, чтобы вместе с орудиями и их бы взяли. Молокане, как выяснилось, дошли до такой подлости, что с другой стороны деревни привели турецкие части, с тем, чтобы те, пользуясь темнотой ночи, могли нас обойти. Было стыдно за наших и гадко на душе.

Пришел приказ Андраника возвратиться обратно. По полученным позже достоверным сведениям стало известно, что молокане выдали туркам всех русских офицеров и орудия, причем один из них— капитан—был там же расстрелян, а вольноопределяющийся бежал. На следующий день нам было приказано занять позиции. Вышли из Джалалоглы в 12 часов ночи. Был холод. Моросил мелкий дождик. Но вот чуть-чуть забрезжило, стало светлее. Мы легли цепью, занимая всю долину. Кавалерия находилась за пригорками... Начался артиллерийский дождь. Снаряд за снарядом с шумом разрывались по окопам. Стоны раненых смешивались с трескотней пуле- метов и грохотом разрывающихся снарядов. Все слилось в общий невообразимый шум, которому вторили раскаты начавшегося грома с ливнем. Наскоро вырытые для защиты от осколков и пуль окопы были наполнены водой. Солдаты, грязные, мокрые, измученные, лежали в этих ямах и зорко следили за противником, который перегруппировывал свои части, по-видимому, желая нас обойти слева.

Посмотрел я в сторону и увидел своего любимого начальника Андраника, который точно так же, как и солдаты, лежал весь мокрый, грязный. Капли дождя скатывались с его лица.

— Что, Колмаков, на Западном фронте было лучше?

— И того хуже бывало, генерал,— ответил я ему.

Гроза утихла. Надвинулась другая гроза. Турки, как говорится, «крыли вовсю», засыпая нас снарядами. А мы все лежали.

Андраник приказал отступить. Пришли в Джалалоглы, а оттуда по шоссейной дороге по направлению к станции Калагеран.

Беженцы запрудили всю дорогу арбами. Грязь непролазная. Быки не везут. Солдаты, женщины, дети, все смешались.

Но вот и станция Калагеран. Поднялись в деревню Дисех, красиво расположенную на высокой, покрытой лесом горе. Там впервые я, как и многие из нас, познакомились с армянским поэтом Ованесом Туманяном, уроженцем этих мест, влюбленным в свое живописное Лори. Меня поразила при знакомстве седая голова поэта, моложавое лицо, добрые-предобрые глаза, но я тогда не подозревал, что под этой скромной фигурой скрывается автор такой поразительно красивой поэзии, какую я познал позднее при знакомстве с ней в переводах на русский язык.

Пришло донесение, что Караклис находится в опасности. Просили помощи. Но что могли сделать мы, замученные, голодные? Мы не в состоянии были послать даже кавалерии, о посылке пехоты и думать было нельзя.

На другой день стали прибывать солдаты, отступавшие под давлением турок. С ними были и офицеры, в том числе командир особой армянской бригады полковник К.

Андраник устроил совещание, на котором прибывшие доказывали всю безнадежность дальнейшей борьбы и находили единственным исходом из положения—прокрасться в Тифлис.

 — Вы забыли, офицеры, и ваше дело поступить так, как подскажет вам ваша совесть и ваш пост. Но я должен вам откровенно сказать, — с трудом переводя дух, говорил Андраник, и каждое его слово ложи- лось, как удар хлыста,— следовать вашему плану я считаю для себя и для своего отряда неприемлемым и прямо скажу—позорным. Мы будем драться до конца.

— Но ведь это явная гибель! — возражали прибывшие.

— Не знаю. Может быть, что и гибель. Тем не менее, на мой взгляд, вам надо следовать нашему примеру.

— Это бесцельно,— повторяли одни, — лучше сдаться.

Андраник удивленно смотрел на них.

 — Туркам сдаваться? — презрительно бросил он им вопрос.— Разве это люди, которым можно сдаваться? Разве у них есть капля благородства? Разве эти хамы-турки способны отнестись с благородством к врагу, который им сдается? Несчастье кавказских армян в том, что при суждении о турках они рассуждают как люди, свалившиеся с луны. Они вас ограбят, как самые обыкновенные мелкие воришки, они поиздеваются над вами, как хамы, и ваше счастье, если убьют, предварительно не поистязавши вас... Вы не знаете турок.

***

Но Андраник не сумел их убедить. Они отправились в Санаин сдаваться в плен. И случилось то, что этот удивительный генерал предсказал. Часть сдавшихся была перерезана турками, другая часть спаслась бегством в лесах.

Там же, в лесах Лори, пришлось около недели скрываться и поэту Ованесу Туманяну с семьей.

Мы двигались по горной дороге, держа путь на Дилижан, ведя с собой массы беженцев, число которых увеличивалось с каждым днем. Это сильно замедляло наше движение. Но иначе было нельзя. Шли мы среди дремучих лесов Лори, по высоким горам. В лесу же проливной дождь с громом и молнией, которые тут очень часты. (...)

Кое-как добрались до Дилижана. И сразу же, не отдыхая, заняли позиции, дабы там остановить движение турок и тем временем занять Дилижан.

Но в это время армянское или, по терминологии турок, араратское правительство заключило мир с турками (мирный договор дашнакского правительства и Турции, заключенный 4 июня 1918 года в Батуме прим. ред.). Нам предложили оставить позиции и сдать их.

Андраник послал гордый ответ правительству:

— Не приемлю вашего позорного мира. Не умел и не сумею быть рабом турок. Наш отряд, по требованию Турции, армянское правительство объявило отрядом бунтарей, за действие которого оно не ответствует. Мы были объявлены вне закона.

Андраник выстроил весь отряд и в горячей речи сказал:

 — Кто не боится холода, голода, смерти, для кого дороги интересы своего народа, тот пойдет за мной. Трусов я не беру и не помилую.  Кто боится, пусть идет в Эриван, но предупреждаю, оставшиеся со мной должны умереть с честью.  Денег, хлеба, обмундирования у меня нет. Мало снарядов, два орудия, но у меня есть вера в вашу силу, в вашу сознательность долга перед родиной.

Громовым «ура» покрыли мы слова нашего любимого генерала. И все до единого поклялись умереть с ним и не быть рабами турок. И двинулся отряд по шоссе мимо озера Гокча, молоканских деревень Еленовка, Семеновка и др. (...) миновали много мусульманских деревень. Никого из мусульман не тронули.

Прибыли в Нахичеван 20 июня. За нами шли беженцы (турецкие армяне) в количестве тысяч пятнадцать с женами, детьми, со всем своим скарбом. В Нахичеване Андраник приказал местами разобрать железнодорожный путь, чтобы обеспечить тыл со стороны Шахтахты. Два дня спустя наш отряд через Нахичеван выступил к Джульфе и, минуя армянские деревни Кузнут, Бананьер, мусульманские Карачук, Шакяр, Абад, Гумбул и другие, прибыл в Джульфу. При приближении к джульфинскому мосту мы заметили турецких аскеров, которые не знали, кто приближается к ним. Ввиду этого было приказано нашему оркестру, состоящему из флейты и скрипки, играть турецкий военный марш. А один из молодых офицеров крикнул по-турецки:

— Почему не берете на караул, не видите, что ли, что турецкий паша едет.

Турки, по-видимому, поверили и выстроились. Каков же был их ужас, когда они увидели, что это не турки. Задержавшийся по делам позади генерал Андраник как раз в это время появился среди нас. Турки заметили его. Один араб, который знал в лицо Андраника, спрятавшись за выступ моста, прицелился и хотел было выстрелить. Но вовремя заметивший это наш ординарец Аслан, проведший с Андраником в походах пятнадцать лет, бросился к арабу и зарубил его шашкой. 25 аскеров и 2 офицера при этом были взяты нами в плен, отправлены в Джульфу.

Беженцы тоже хотели вслед за нами перейти мост. Но Андраник строго приказал не двигаться за нами: предстояло слишком серьезное дело. Андраник приказал джульфинскому гарнизону ни под каким видом не пропускать беженцев в Персию. Собрали около ста пятидесяти пудов лаваша в армянской деревне на отряд в 3 тыс. человек, захватили из Джульфы кишмишу и рано утром, переночевав на берегу Аракса, двинулись в глубь Персии. Вот тут и начались наши мытарства, лишения. Хлеба нет, воды нет. Жара невыносимая, кругом солончак.

Помню в полдень, когда жара стала уже нестерпимой, мы с Артюш-ханом присели закусить. У меня оказался кусочек швейцарского сыру и коробка английского бисквита, чудом сохранившаяся еще из Александрополя. Это и был наш завтрак. Утолить жажду было нечем. Пришлось запить соленой водой, которая еще пуще усилила жажду. Становилось невозможно, дышать было нечем. Солдаты измученные, голодные, все в пыли, кое-как плелись. А тут еще неугомонный Карапет изводит:

— Господа-поручик, в Иркутске лучше было.

Полжизни бы отдал в тот момент за стакан свежей воды! А вместо нее приходилось глотать пыль.

Но вот жара спала. Наступил вечер. Лица солдат повеселели, заговорили, запели свои национальные своеобразные песни. Остановились на ночлег. К нашему кружку подсел Андраник. Был вечер. Потом слово за слово Андраник стал рассказывать, как в былые молодые годы он под командой своего любимого вождя Серопа (один из выдающихся деятелей национально-освободительного движения –  прим. ред.) дрался на этих горах с турками.

— Вот, кстати, познакомьтесь, жена моего учителя Сероп-паши,— сказал Андраник.

И мы увидели старушку, которая, ловко соскочив с лошади, подходила в это время к нам. Нам интересно было видеть супругу знаменитого вождя армян. И мы с любопытством, смешанным с почтительностью, стали осматривать ее.

— Это женщина была три раза ранена. Она участвовала во всех походах мужа. — Когда мне было 20 лет,— говорил Андраник,— турки приговорили меня к вечной каторге, и я пришел тогда к Сероп-паше. И тут увидел я ее, эту поразительной тогда красоты женщину, которая так смело шла со своим мужем на смерть—то во главе небольшого отряда, верхом на арабском скакуне, то пешком, то сидящей сзади нас за скудной пищей...

Я рассматривал эту женщину, стараясь отыскать в ее загорелых сморщенных от солнца, ветра и непогоды чертах старого лица следы былой красоты, о которой говорил Андраник. Но сосредоточенное, вдумчивое лицо старухи говорило мне только о своеобразной больной душе ее. И только раз, когда по-детски улыбнулась, говоря с Андраником, черты ее разгладились и блеснули молодые, красивые глаза из-под тонких, изящных бровей... Была ночь. Назавтра ожидался новый бой. Расставаясь на ночлег, Андраник бросил мне:

— Побьем, Колмаков? Или нас побьют?

— Побьем, паша,— ответил я ему.

Полегли спать под открытым небом. Кругом мелькали огоньки. Была тишина. Слышался только храп измученных солдат да ржание лошадей, мирно пасущихся в поле.

У Джульфы

На утро двинулись дальше. Опять без хлеба, без воды, глотая пыль, томимые жаждой. Солдаты плелись, кое-как волоча ноги.

А тут первая жертва от холеры: умер Аслан, тот самый, что последний раз спас жизнь Андранику на джульфинском мосту. Бросили все жевать грязный кишмиш: появился страх холеры.

Не доезжая до армянской деревни Сейдабара, турецкие регулярные части заняли позицию, окопались, установили пулеметы на высотах, возле татарской деревни Эванку. Открыли по ним орудийный огонь. С нами было только четыре сотни кавалерии. Пехота, артиллерия и пулеметы двигались сзади в пятнадцати верстах. Не дожидаясь подхода частей, Андраник приказал приготовиться к бою и переоделся в солдатскую шинель в целях предосторожности, чтобы не служить специальной мишенью для турок.

Был у нас только один путь к наступлению, через ущелье, против которого были расположены турецкие части. Идти через это ущелье значило, на наш взгляд, похоронить себя там. Андраник тем не менее приказал:

— Идти через ущелье, миновать его, двум сотням броситься вправо, двум—влево, окружить турок и бить!

Я уже прощался в мыслях со своею Сибирью: за четыре года войны на Западном фронте мне не приходилось ни разу применять такой метод наступления. Это было безумие—наступать по ущелью. Андраник вскочил на лошадь, выхватил шашку: «За мной, ура!».

— Ура!...—...И мы бросились в ущелье.

Загрохотали орудия, затрещали пулеметы. Осыпаемые градом пуль, мы миновали ущелье. Две сотни бросились вправо, две влево. А сам Андраник, взяв с собой около тридцати всадников, бросился на орудия и пулеметы. Моментально забрал в плен орудия и пулеметы вместе с немецкими офицерами, которые командовали турками.

Каждую пядь земли пришлось брать с боя, турки защищались отчаянно. Рубили, кололи друг друга. Падали с лошадей и, валясь на землю, душили друг друга. Но наш налет был так стремителен и неожидан, что турки не устояли. Разбили их на несколько групп и к вечеру уже были под городом Хоем. Даже офицерские двуколки не успели увезти. Все валялось на шоссе—и кухни, и различный обозный скарб.

Расположились на ночлег возле деревни Сейдабар. Там мы увидели лишь только 12 армян; они сообщили, что армяне предварительно были вырезаны турками и что айсоры (ассирийцы – прим. ред.) под напором турецких войск ушли в Урмию; армяне же из Салмаста бежали. Это обстоятельство имело огромное значение для дальнейшего передвижения отряда. За девять дней до нашего прихода в город Хой прибыла турецкая дивизия. Положение становилось серьезным. На другой день, 21 июня, отряд двинулся из деревни Сейдабар к городу Хой. При нашем приближении турки открыли редкий ружейный огонь, который постепенно усиливался. Под силь- ным ружейным огнем Андраник, сидя верхом на лошади, отдавал приказания. (...)

Мы открыли артиллерийский огонь по турецким цепям, расположенным на горах позади города. Пехота повела наступление на город, откуда турецкие части вместе с вооруженными персами открыли по нас пулеметный и ружейный огонь. Из одной башни крепости стреляла пушка по наступающей пехоте первого батальона. Но ничто не устрашило наших солдат. Город был взят. Турки, разбитые наголову, бежали в беспорядке. Бой подходил к концу.

Андраник сидел возле могилы известного армянского вождя Вардана (Мамиконян – прим. ред.) и спокойно курил папироску. Но что это? Со стороны Салмаста по шоссейной дороге поднимались клубы пыли. Через некоторое время мы увидели скачущую турецкую кавалерию. Тянулась пехота, артиллерия. Положение становилось серьезным. Нас всего было около трех тысяч бойцов живой силы. Артиллерия не в состоянии была состязаться с артиллерией противника. Лошади, люди в течение двухдневного боя, голодные, измученные, не могли уже быть способными устоять против сил противника, превосходящего нас в несколько раз. Но сознание долга, сознание страшной опасности взяло верх и перед нами померкли и усталость, и голод.

 Турецкая пехота стала наступать на нас густыми цепями. Арабские кавалеристы на хороших лошадях с обнаженными шашками во весь опор летели на нас. Пришпорив измученных в боях лошадей, наши кавалеристы, прильнувши к лошадям, в свою очередь бросились на них. Впереди всех скакал Андраник с обнаженной шашкой. И столкнулись две неравные силы. Завязалась страшная рукопашная схватка, которая превратилась в дикое истребление двух народов. Рубили друг друга шашками, которые, окровавленные, то поднимались, то вновь опускались. Прикладами ружей разбивали друг другу головы. Выбивали из рук оружие. И в дикой злобе падали с лошадей и, валяясь под копытами, душили друг друга. Грохот орудий, трескотня пулеметов, топот лошадей, лязг холодного оружия, стоны раненых, все это смешалось в один страшный жуткий хаос.

Но что это? Андраник упал вместе с лошадью, которая обдала его брызгами крови. Неужели он убит? Подъезжаю к нему, он весь в крови. Встал и говорит:

— Дай воды...

Дал ему холодной воды из баклажки. Выпил он и упал. Дрожа всем телом перед страшной действительностью, я нагнулся и понял, что с ним — удар от страшной жары. Он встал, лошадь была убита, схватил шашку, выхватил маузер и с новым «ура, вперед» повел на наседавшего врага. Кавалерия, пехота, все мы обрели новые силы и с такою стремительностью ударили на врага, что он дрогнул и бежал.

Преследуя разбитого врага, опьяненные, может быть, этой победой, начальники некоторых кавалерийских частей пропустили врага в тыл. Да оно не мудрено: нас — три тысячи, а турок две дивизии.

Вдруг противник перенес артиллерийский огонь на шоссе, ведущее к городу. Что бы это значило? Все в недоумении. О! Ужас, мы увидели сзади себя что-то страшное. Мы увидели, как наши солдаты, не понимая в чем дело, постепенно стали уходить с позиции. Для нас было ясно, как день, что турки обошли нас с ванской дороги, разбили 1-й батальон, который, отступая, подвергся обстрелу артиллерийского огня. Мы окружены, погибли. Это страшная мысль блеснула, как молния.

Андраник дал приказ отступать. Когда мы приблизились к месту, где, казалось, отступает 1-й батальон, мы ужаснулись, и вместе с тем дикая злоба душила нас. Это был не первый батальон, а беженцы. Те беженцы, которых Андраник в Джульфе не пустил. Джульфинский гарнизон не мог удержать эту двадцатитысячную вооруженную банду, которая, как лава, прорвалась и потянулась вслед за нами. Никто этого из нас не знал. В то время, как мы вели бой с турками, они приблизи- лись к стенам крепости, запрудив всю дорогу арбами, скотом, всем своим имуществом. Турки, по всей вероятности, подумав, что это наша артиллерия и резервы, открыли огонь. А беженцы, очутившись под ураганным огнем, бросились бежать в паническом ужасе, с криком «нас обошли». Бросали детей, арбы, все свое имущество и, давя друг друга, сломя голову, бросились обратно. Наши солдаты думали, что это воинские части отступают, бросили свои позиции. Беженцы, кавалеристы, пехота, все это смешалось в одну общую массу и в беспорядке бежало по шоссе. И нельзя было удержать ее. Женщины кричали душераздирающим криком, дети, цепляясь за матерей, с ревом бежали за ними. Напуганные быки, лошади в ужасе, или сойдя с ума, давили все, что попадалось под ноги. Турки обстреливали шрапнельным огнем.

А тут еще новая беда. Вооруженные персы стреляли со всех сторон, наводя еще больший ужас на беженцев.

Вся шоссейная дорога была усеяна брошенными арбами. Мешки кишмиша лежали на дороге. Убитые, задавленные женщины, дети валялись в лужах крови. Жутко было, страшно. Страшно не от того, что я лично со своими кавалеристами был окружен со всех сторон и видел, что мост, через который мне нужно было проехать, уже разбирался турками. А жутко и страшно было от того, что, куда ни ступит нога моей лошади, везде раздавался писк ребенка, брошенного беженцами. Везде, со всех сторон, я слышал этот детский писк. Я их не видел, они были брошены в засеянную возле шоссе пшеницу. Ужас...

Бросились мы на мост, завязалась новая рукопашная схватка. Но мы пробились, потеряв несколько человек.

Догнал отступавших. Когда мы обгоняли беженцев, женщины цеплялись за стремена, с ужасом в глазах, молили не бросать их. Они не понимали, что мы хотим обогнать их для того, чтобы остановиться и отделить свой отряд от беженцев.

 Мы не знали, что теперь делается на джульфинском мосту. Может быть, уже мост в руках турок и тогда все беженцы, да и мы с ними, погибли...

Несчастный Андраник, он до того измучился, устал, что не в состоянии был ехать верхом. Он сел на одну из арб беженцев, тащился вместе с ними. Всю ночь шли. Шли, не останавливались. Рано утром показался вдали джульфинский мост. Значит, турки не успели еще его занять. Вот и мост. Андраник сидит на выступе моста и грустно смотрит на проходящих мимо него беженцев. Отряд оставался возле моста, а беженцы проходили к Нахичевани. Подошел я к Андранику, сел рядом с ним.

Принесли нам холодную консерву, стали закусывать и думать, что предпринять: идти ли на Баку или в Карабах? Отделили беженцев (которые отправились в Нахичеван) от солдат. Собрали свои части и двинулись в Карабах.

На Герюси (Горис — прим.ред.)

Нам нужно было пройти татарскую деревню Яйджи, расположенную на нашем пути. Андраник предложил татарам пропустить отряд, обещав им гарантировать безопасность, личную, имущественную. Татары ответили:

— Дадите двадцать тысяч рублей николаевскими деньгами, тогда пропустим вас и дадим проводников, чтобы они вас проводили, иначе мы всех перебьем.

Андраник вскипел.

— В 20 минут взять деревню!

Повели наступление. Татары успели выпустить по нам только два снаряда. У них были и аскеры, и турецкие офицеры. В 20 минут деревня была взята. Взяли две пушки, много снарядов, патронов. Разбили многочисленные татарские банды. Прошли деревни Тер и Ага. Здесь начались наши мытарства и лишения. Усталость после длинных переходов, после битв днем и ночью, болезни, отсутствие медицинской помощи и медикаментов ввергли солдат в уныние. Начали свирепствовать холера, черная оспа, столбняк, как среди беженцев, так и среди солдат. Было жутко: везде валялись трупы, черные, с искаженными от боли лицами. Умирали и старики, и женщины, и дети.

Андраник хотел было дать отдых солдатам, чтобы потом идти в Карабах. Но из Нахичевана приходили тревожные вести. Турки в прокламациях, разбрасываемых всюду, сообщали, что через три дня вступят в Нахичеван.

Пришла весть, что большевики заняли станцию Мюсюсли, что англичане заняли Тавриз, в Турции вспыхнула революция. А нахичеванским армянам грозила опасность резни. Из Нахичевана к нам приехали уполномоченный от армян Ашот Мелик-Мусаянц и прапорщик Хачатурьянц. Они предложили нашему отряду идти в Нахичеван и обещали предоставить в наше распоряжение до 6000 солдат.

Вступив с отрядом в Апракунис, мы приступили к организации обороны. Здесь обнаружилась полная беспомощность местных организаций... Приказ о мобилизации исполнен не был, да оно и было понятно: не было фуража для лошадей, не было обмундирования, сапог, гимнастерок, продовольствия.

Наступление же турок велось с необычайной быстротой в двух направлениях—Шахтахты и Джульфы. Что касается нас, то местные наши силы были слабы, плохо организованы, отряд же наш был утомлен и не имел в достаточном количестве снаряжения. Но и тут Андраник не пал духом. Наступили две дивизии с сильной артиллерией, которая стреляла, куда попадет. Мне лично было приказано вести наступление на деревню Неграм, где засели турецкие аскеры.

Храбро защищались неграмцы, каждый шаг приходилось брать с боем. Метко стреляли неграмские татары. Лучших стрелков посадили на мечеть. И они оттуда, как говорится, садили нас на мушку. Дошел до мечети, вот скоро должен взять мечеть. Но подоспели турецкие це- ни. Пришлось отступать.

Беженцы всех армянских деревень, расположенных в Нахичевани, попали под ружейный, пулеметный и артиллерийский огонь. Вместе с ними шли и турецкие армяне-беженцы.

Андраник уже дошел до Нахичевани, уже стали туркам заходить в тыл. Но что могли мы сделать—несчастных две тысячи. Турок в двадцать раз было больше нас. Выбиваясь из сил, под ураганным артиллерийским огнем мы старались удерживать противника до тех пор, пока все беженцы не эвакуируются.

Весь день был бой, всю ночь гремели орудия, и на следующий день обессиленные, измученные, голодные, мы отступили в горы, в деревню Бист.

От турок мы ушли, но не могли уйти от холеры, черной оспы, столбняка. Они нас продолжали преследовать. Не могли уйти от этих страшных болезней.

Добрались до деревни Чананаб. Тут к нам пришел из города Ордубада один русский техник, который просил Андраника освободить всех русских инженеров, техников, которые проводили железную дорогу Баку—Джульфа. Татары издевались над ними, держали взаперти, мучили голодом. Отобрали у них все вещи.

Но наш любимый начальник заболел холерой. Жуткое время пережили мы. Так тяжело было нам! Что могли мы, маленькие люди, сделать без нашего знаменитого вождя!

Солдаты ходили, понурив головы. Все дрожали за жизнь Андраника. Но видно, не настал еще его час. Господь внял нашим молитвам. Пришел я к нему, а он улыбается и говорит.

— Поручик, я вижу по твоим глазам, что ты боишься холеры. Не надо бояться. Все помрем. Но перед смертью хотелось бы мне представить Господу Богу рапорт обо всем. Ведь нас никто не хочет признать, ни Турция, ни Армения,— и улыбнулся.— Кому же подавать рапорт, как не самому Богу.

И посмотрев мне в глаза своим добрым взглядом, повторил:

— Ты боишься холеры?

Он был прав. Я ее боялся.

Все повеселели, Андраник выздоровел.

— Господа-поручик, давай на русскую плясать,— кричит Карапет.

Загремел жестяной поднос, заиграла флейта. Захлопали в ладоши солдаты. Выскочил бравый Татевос. И закружился в лихой пляске.

— Давай русскую,— кричит Карапет. — Сибирскую спляшем.

И закружились мы в этой пляске. А посмотришь вокруг—жутко, жутко. Вымершая деревня, кругом холерные трупы. Окостеневшие глаза, скорчившиеся в предсмертных судорогах руки и ноги. Пляска смерти.

Через шесть дней отправились мы дальше, а за нами беженцы. С утра до вечера поднимались на снеговую вершину. Лошади, люди падали от усталости, от татарских пуль, которые всю дорогу обстреливали нас.

Через Нафван мы сошли с высоты и по ущелью, которое тоже обстреливалось, спустились в Капан и катарские заводы. В Катарском районе мусульмане жили с армянами дружно. И как-то странно, а вместе с тем и радостно было смотреть на это мирное сожительство.

Но продовольствия было мало, и мы принуждены были двинуться в Герюси, надеясь на местную помощь. Не зная абсолютно, что происходит вокруг нас, не имея никаких сведений ни из Баку, ни из Тифлиса и даже Эривани, мы вступили в Герюси.

Красиво расположенный в долине, весь в садах, среди гор, с домиками, покрытыми красными крышами, с широкими, правильно распланированными улицами. Этот городок напоминал нам что-то далекое, оставленное там, в нашей далекой Сибири.

Впервые после восьмимесячного мытарства по горам мы встретили интеллигентную публику. Герюси в тот момент показался нам, выбравшимся из ада, райским уголком, центром высшей культуры и цивилизации. Так давно мы не видели мирных людей, давно не спали на мягких постелях, не сидели за хорошо убранным столом. Игра на рояле, дивные звуки вальса уносили нас в мир прекрасных грез, в мир позабытого счастья. Невольные слезы, слезы неизъяснимой радости душили нас, и сердце начинало биться так усиленно. Натянутые нервы так давно тосковали по такому отдыху... Мы были счастливы. И кругом все так благоухало. Так прекрасны тут сады, и так дивны были в ту пору лунные ночи.

В этой прекрасной тиши не верилось, что неподалеку оттуда мы пережили столько кошмарного и тяжкого. И думалось, что все это был тяжелый бред больной души—это зверское истребление народов, в котором участвовали и мы. Как это могло случиться? Ведь жизнь так прекрасна, так ароматна, так хочется любить всех, всех, весь мир. Как у меня могла подняться рука на такого же, как и я?

И словно в ответ на свой вопрос я слышу грохот орудий. Оглядываюсь: целое море детей, женщин, измученных, истерзанных, больных, голодных и гонимых бесчеловечным врагом. Стоны, слезы.

И рука опять по-прежнему невольно сжимает эфес шашки.

Продолжение рассказа читайте здесь

Комментарии

Что читать далее