Armat - national platforms
Регистрация
1

....

2
Зарегистрируйтесь, чтобы иметь возможность публиковаться и делиться своим мнением и взглядами
Позвольте нам узнать о вас немного больше
Выполнено
Войти
Войдите, чтобы иметь возможность публиковаться и делиться своим мнением и взглядами
Войти
Забыли пароль?

или присоединяйтесь к нам через социальную сеть

Отправить
Войти
Регистрация
«Белые грезы»: фильм на основе рассказа Ваана Тотовенца
Культура

«Белые грезы»: фильм на основе рассказа Ваана Тотовенца

Люди, знакомые с советским армянским кинематографом, наверняка смотрели фильм «Белые грезы» (1985), в главных ролях которого такие великие актеры, как Сос Саргсян, Генрих Алавердян и Галя Новенц. Особенно хорошо известна музыка из фильма, которая написана гениальным Тиграном Мансуряном и идеально дополняет атмосферу истории.

Сюжет любимой многими кинокартины взят из мемуарной повести писателя Ваана Тотовенца (1894—1937) «Жизнь на старой римской дороге» (1930). Возможно, для кого-то это не новость, но лично мне было неожиданно приятно в череде переплетающихся сюжетных линий большого рассказа писателя о своем детстве обнаружить этот небольшой отрывок, из которого зародилось одно из лучших творений «Арменфильма». 

Сюжет фильма звучит так: 

«Цирюльник Акоп — страстный голубятник. В глазах «приличного общества» его увлечение считается занятием недостойным. Накануне свадьбы его любимой дочери с сыном богатого купца Акопу предъявляют ультиматум: либо он распускает голубятню, либо ищет для дочери другого жениха…»

А вот тот самый отрывок из рассказа 1930 года (в сокращенном варианте): 

«Был у нас сосед, голубей держал, звали его Акоп-голубятник. Держать голубей считалось у нас самым унизительным занятием. В школе учитель закона божьего плевал в лицо ученику, не выучившему урока, и кричал: 

— Урока не выучил, голубятник несчастный!

Не только за самих голубятников, но и за сыновей их родители не отдавали своих дочерей, а к дочерям — никто не сватался. Но мы, дети, любили голубей, а голубятники в наших глазах были настоящими героями. Детям все эти предрассудки были непонятны. 

Мной владело одно желание — остаться без родителей, стать круглым сиротой, чтобы гонять голубей. Я бредил этой мыслью. Каждый день я поднимался на крышу — полюбоваться на голубей Акопа. Поднимался украдкой, чтобы никто не заметил. Зазорным считалось любому из членов нашей семьи, даже мне — такому еще маленькому, — забираться на крышу, чтобы смотреть на голубей Акопа. Но я, движимый непреодолимым влечением, всегда оказывался на крыше и тайком наблюдал за ними. 

Наш сосед, голубятник Акоп, был цирюльником. Ремеслу своему уделял он два-три часа в день, все остальное время проводил на крыше, гоняя голубей. Хотя Акоп и считался хорошим, аккуратным брадобреем, клиентов у него было мало.

Шли годы, старился Акоп, но в душе все оставался ребенком. Бывало, днями не заглядывал в цирюльню. Брил машинально, не отрывая глаз от окна.Только заметит в небе голубя, бросается к дверям с бритвой в руке, в белом халате, позабыв о клиенте. 

Шли годы. Дочь Акопа подросла, похорошела: волосы до пят, щеки как спелый гранат. И люди теперь сторонились не жены Акопа, а дочери. 

— О господи, зачем ты дал мне дочь! О горе! — убивалась мать.

За дочку сватались, да все голубятники. А Акоп с женой поклялись ни в коем случае не выдавать дочь за голубятника. Жена твердила: 

— Брось своих голубей, довольно! Весь город дочь твою честит… 

А что мог поделать Акоп? Мог ли он заткнуть рот всему городу? И он ругал всех и вся последними словами. Но что толку? Разве руганью сотрешь с чела дочери позорное клеймо? 

Между тем бедная девушка вынуждена была оставить школу, потому что даже учителя звали ее «голубятниковой дочкой». Стоило ей запнуться на уроке, как учитель ехидничал: 

— Говорят, отец твой голубей гоняет, да? 

Акоп думал, думал и нашел выход: отпустил бороду. Если у голубятника была борода, жену его или мать не ругали, обычно ругали бороду. Но одной бороды было недостаточно, чтобы люди оставили в покое его дочь. Часто она прибегала домой в слезах. 

— Что случилось, голубка моя? — спрашивал Акоп. 

— Оскорбили меня… 

Акоп хватался за бороду, вздыхал. 

Денег в дом поступало все меньше и меньше. Положение было безвыходное, и Акоп решился на жертву: он продал за пять золотых лучшую пару своих голубей. Это стоило ему полжизни. Единственным утешением были птенцы, оставшиеся от этой пары.

По ночам, во сне, ему чудилось, что какие-то страшные люди поднялись на его крышу, открыли дверку голубятни и уносят, уносят, уносят голубей. 

— Не дам, не возьмете! — кричал он во сне и в ужасе просыпался, вскакивал как одержимый, босиком бежал на крышу, открывал дверку голубятни — успокаивался. 

Наконец Акоп решил не продавать голубей, а зарезать их. Чтобы его голуби жили, летали, ворковали и… не принадлежали ему? Он не мог примириться с этой мыслью. Судьба дочери мучила его. 

Ах, как ему хотелось, чтобы ее не было на свете, были только он — да голуби; вот это была бы райская жизнь! 

Как-то под вечер Акоп поднялся на крышу. Давно уже не выпускал он голубей. Лицо его было страшное, страшнее, чем когда он хватал клинок и выходил на улицу драться. Дочь бросилась к матери. Обняла ее, зарыдала. 

— Что плачешь? Опять обругали? 

Дочь еле выговорила: 

— Отец… 

Мать бросилась на крышу. А Акоп уже открыл дверку, и голуби вылетели. Голуби кувыркались в воздухе. Потом спускались на крышу, садились на плечи хозяину — соскучились, что ли? Акоп, стоя, долго глядел на уходящее за дальние горы солнце, потом снял феску, поймал подлетевшего к нему голубя, достал нож… Отшвырнул голубиную головку. Кровь брызнула ему на грудь, на белую рубаху. Акоп поймал второго голубя, но руки ослабели, нож выпал. Взбежавшая в этот момент на крышу жена увидела окровавленный нож, всего в крови мужа, его застывшие в ужасе глаза, подумала, что Акоп наложил на себя руки… Взбежала на крышу и дочь, заметалась между отцом и матерью. Я услышал крик жены Акопа и взобрался на нашу крышу. Сбежались соседи. Нам всем казалось, что Акоп бьет жену, и дочь пытается спасти мать. 

— Вай, чтоб твоей дочери… 

А голубятник, в слезах прижав единственную дочь к обагренной голубиной кровью груди, шептал: 

— Голубка моя белоснежная… Всех красавцев моих принесу тебе в жертву… 

И заплакал этот ребенок с поседевшей головой».  

Комментарии

Что читать далее