Armat - national platforms
Регистрация
1

....

2
Зарегистрируйтесь, чтобы иметь возможность публиковаться и делиться своим мнением и взглядами
Позвольте нам узнать о вас немного больше
Выполнено
Войти
Войдите, чтобы иметь возможность публиковаться и делиться своим мнением и взглядами
Войти
Забыли пароль?

или присоединяйтесь к нам через социальную сеть

Отправить
Войти
Регистрация
«Не забыть мне Армении никогда»: экспедиция русского писателя в Турцию во время геноцида армян
Память

«Не забыть мне Армении никогда»: экспедиция русского писателя в Турцию во время геноцида армян

Иллюстрация: Анна Ханинян

Сергей Городецкий – российский писатель и поэт, которому довелось быть в горниле событий, происходящих в Западной Армении во времена Первой мировой войны. Будучи офицером российской армии и корреспондентом, он имел право беспрепятственно передвигаться по западной Армении. Он не только видел собственными глазами, как было осуществлено массовое истребление армянского народа и уничтожение его следов на исторической родине, но и принимал активное участие в спасении беззащитного населения. Его очерки и статьи о Западной Армении стали ценнейшими документами эпохи, своеобразными летописями геноцида армян. Они вышли в свет благодаря усилиям Ирмы Сафразбекян, доктора филологических наук, внучки выдающегося армянского писателя и поэта Ованеса Туманяна, который был в близких дружеских отношениях с Сергеем Городецким.

Разоренный рай

Верх по реке Котур (река в Западной Армении, древний Котор – прим. ред.) тянется наш путь из Персии в Турцию. Где-то в ущелье затерялась государственная граница между двумя злосчастными соседками. Ущелье раздвигается, горы одна за другой подставляют широкие, лысые спины. Перевал не из красивых. Вот и первый турецкий город Сарай. Развалины не страшны: флаги «Красного креста» и Всероссийского Союза городов развеваются над ними. Но страшна память страданий, причиненных человеком человеку. Не на войне! На войне не страшит страдание. Невыносима мысль, что сотни тысяч мирных, беззащитных людей были подвергнуты людьми же неслыханным по зверству истязаниям, тончайшим пыткам тела и духа... Чувство, с которым стоишь на месте погрома, ни с чем не сравнимо по горю. Непоправимое несчастье, несмываемый позор, бессильный гнев за оскорбление души человеческой – вот первые ощущения, которыми дарит Турция. На природу уже смотреть невозможно. Красоты не видишь, птиц не слышишь.

Прекрасный по природе, богатый исторически, Ван был цветущим городом перед войной. Турецкие пушки и исступление народа превратили этот рай в груды развалин. Как нестерпимо грустно было въезжать в Ван весной, в годовщину его взятия русскими войсками! Болезненно жуткое зрелище представляет собой теперешнее население Вана. Настоящих Ванцев в городе нет или очень мало. Несчастья портят человека. Целыми часами они могут лежать неподвижно, где легли. Это – с омертвевшей от боли душою люди. Их надо вскрешать. Их надо снова заставить поверить, что на земле можно жить, что плоды их труда не будут сметены мгновенно, что жизнь и честь не будут у них отняты.

1916

Спящие вулканы

Вулканы Хори и Тандурек сторожат Абагинскую долину. Я проехал ее в чудесной компании небольшого отряда армянских дружинников из Америки. Надо сказать, что в самом начале турецкой войны в Америке среди тамошних армян собралось около трехсот энтузиастов, которые, вооружившись и снарядившись на свои средства, прибыли в Россию и отправились на турецкий фронт. Они были передовым разведочным отрядом и оказали немало услуг нашим войскам. Закаленные, изящные, на крепких лошадях... Как только мы давали отдых лошадям, нас обступала трагическая элегия войны: развалины сел, обожженные деревья, несобранный хлеб. У капитана сдвигались брови. Он был родом из Турецкой Армении, вырос и образование получил в Америке. Как трудно было его европейскому сердцу видеть дикое разоренье родины...

1917

Голубые берега

На переломе осеннего дня, в пятом часу я подъезжал к Панзе – первому селению на берегу Ванского озера. Вся вода гладкая, как отшлифованный мрамор, сияла молочно-янтарным цветом. На спуске в Панзу мне преградили дорогу два фургона, запряженным волами и перегруженных беженцами: волы не могли вывезти из грязи. Крытые, увешанные тряпками, фургоны походили на дома. Они и были домами для армян, сорванных бурей войны с насиженных гнезд.  Ветер отпахнул занавеску, и я увидел внутренность фургона. Там видела целая семья, начиная от седого патриарха и кончая веселым выводком черных, как жуки, малышей – внучат или, может быть, как нередко у армян бывает, правнуков. Семья – это то, чем жива систематически истребляемая со времен сасунской резни Армения. И семьи в Турецкой Армении старинные, огромные. Передо мной были  сейчас два таких гнезда, перенесших отступление и возвращавшихся домой. Несмотря на тягости пути, лица всех были оживленные: пусть родина разорена, они возвращались на родину. В детском божественно-беззаботном смехе была победа над смертью.

В Панзе меня ждал трагический осколок одной из таких семей, мой будущий сотрудник Пахчаньян. Он был заведующим чайной, которую не то недооткрыли, не то недозакрыли. Редко бритый, с попорченным глазом, не то рябой, не то просто корявый, он под своей наружностью таил добрейшее сердце, живой юмор и способность к большой работе. Он никак не мог понять разницу между «рисом» и «рысью», угощая меня «рысью» и убеждая ехать всегда «рисом»; отличался изумительной способностью давать имена предметам инвентаря: подпузник, подсамоварник, подмакаронник, чернилопромокательница не сходили с его губ. Читать составленные им инвентари было наслаждением. Судьба его любопытна. Едем мы идиллическими горками, по тропинкам, напрямик. Пахчаньян впереди. Смотрю я на него и вижу, что у него совершенно русский, простодушный затылок. Спрашиваю, почему у него такой затылок, и в ответ узнаю следующую историю. 
Двести примерно лет тому назад русский крестьянин — фамилия его неизвестна — убил своего помещика за истязания крестьян. Успел бежать и достиг Персии. Там его хотели задержать, он бежал в Армению, ужился и обвык там, женился на армянке и развел семью. На все вопросы о своем имени отвечал неизменно одно и то же: Пахчан, что значит беглец. Оттуда и пошла фамилия Пахчаньянов — очень плодовитая, имеющая отпрысков и в России, и в Америке. Мой Пахчаньян жил с отцом, матерью, братьями и сестрами в Ване — большая была семья. Турки убили всех, кроме него и его брата, которые спаслись. Как мне было жутко за человечество, когда Пахчаньян, кося испорченным глазом, показывал места, где он среди изуродованных трупов искал тело своего отца — и нашел его только потому, что отец был огромного роста… Все свои слезы он выплакал, всю боль свою переболел. С улыбочкой, от которой страшно, Пахчаньян рассказывал мне, что случилось на этих идиллических берегах, где мы ехали..

1917

Из письма Ованнесу Туманяну:

То, что мы наблюдаем, это конец, а не начало процесса. Отход кавказской армии с тех границ, которых она достигла путем невероятных подвигов, с тех границ, которые одни только могут гарантировать безопасность Закавказью, с тех границ, обладание которыми реализует мечту всего мыслящего человечества об освобождении Армении, неразмышляющий, стадный отход армии с этих границ не есть сознательное предательство всероссийского дела, не есть обдуманное разрушение дела армянского, а только темное, неосознанное подчинение стихийным силам, движущим сейчас всей Россией. Армия ползет, как лава, как песок, и разве она не понимает, что делает?

И если б вся она уползла, увлекая с собой все русское, и остался б я один в Закавказье, я не убоялся б ответственности ответить вам за всю Россию, за всех русских, за все здешнее русское дело – мы здесь. Россия не ушла.

1918

Pro Armenia

Pro Armenia, за нее, на ее защиту. Не только заглавие, но и всю эту речь можно было бы написать по-латыни. Не потому, что этим классическим языком вполне подобает писать про старинный народ. И не потому, что медный голос латыни как нельзя лучше подходил бы к трагическим событиям, обрушившимся на Армению, напоминая собой набат человеческой совести. Совести прежних веков. О нет, не современной! Современная общечеловеческая, международная совесть, если звенит, то далеко не медью, а другим металлом. Потому можно писать латынью про современную Армению, что никто этих речей не слышит, люди закрыли уши, опустили веки на глаза, чтобы не видеть ужасающей, оглушительной, невыносимой азбуки событий. Был народ, и вот на глазах у всех его уничтожают. Как будто в переполненном театре, где с каждого места все отлично видно и слышно, и где законом рампы требуется, чтобы каждый внимательно следил з а происходящим, что угодно переживал, но не делал бы лишь одного—не двигался бы с места.

Но ведь то театр! Героя убивают, опускается занавес, и он, только что мертвый, улыбаясь, выходит па аплодисменты. А здесь жизнь. Героя убивают, история опускает занавес, и конец. Хищники набрасываются на труп и потом только обветренные кости белеют в пустыне.

И быть как в театре при трагедии Армении нельзя. И все, каждый по своим причинам, но все, как в театре. Россия на галерке, праздничная Грузия в партере, дипломатия и офицеры Германии в ложах. А на глазах у всех не представление убийства, а самоубийство. Леденящие душу детали. Вот одна из них.

Армения, национальным своим инстинктом, во всех своих бедствиях особенно любовно, особенно бережно относится к детям. Надо было видеть эти детские обозы, эти детские приюты, наспех организуемые на фронте всякий раз, как разрушался какой-нибудь город, надо видеть этих воспитательниц, нянек и особенно учительскую молодежь, чтобы понять, как чудесно переплавляется чувство бедствий в чувство любви к сиротам. Это и понятно. Лишаемый территории, сгоняемый с древних мест поселения народ—беженец, естественно, будущее свое видит в детях. Поистине в Армении так много сирот, что их уже нет там: матерью стало государство. Иметь мать—это редкое личное счастье, воспитание детей—дело общегосударственное.

И вот деталь из современной жизни армянских детей. Газеты обошла сурамская история: из Бакуриан привезли детей  в Сурам, дети заболели, болезнь сочли эпидемией, детей выгнали из Сурама. Все здесь характерно для наших дней и ужасно, но страшней всего деталь. Врач приюта пишет о том, почему заболели дети. Они заболели от перехода с травяного питания на нормальное. Для разумеющих достаточно. В Бакурьянах дети паслись.

И еще была весть, что Андраник нашел где-то несколько армян, которые паслись на полях. И еще весть: в Эчмиадзине матери бросали детей в пруд, чтобы спасти их от мучений голодной смерти. И таким деталям нет конца. Одна другой страшнее, одна другой тяжелее. Происходит чудовищный процесс. Рубеж за рубежом отнимается у армян.

Казалось, что з а границей Турции откроется возможность мирной жизни для армян. Но нет. Граница стала мечтой. Ее нет... Она только в дипломатических бумагах и на старых картах России. Область за областью подпадает врагу. Наконец, батумский договор отводит «под Армению» какой-то клочок земли, бесплодной и пустынной, со скудными недрами, обнаженной поверхностью, так сказать, символ государства. Народ хочет здесь сконцентрироваться, чтобы напряжением всех центростремительных сил спасти свое существование, но пределы и этого гнезда оказываются зыбкими, и здесь нет спокойствия и возможности мирной жизни.

Час за часом население Армении распадается на две огромных группы: мертвые и беженцы. Под такими ударами народ не мог, в отдельных своих частях, не деморализоваться.

По старой скверной привычке у нации бывают враги и друзья. И если злорадствуют враги, наблюдая истекающую кровью Армению, то друзья ее, с тревогой следящие за ее участью, могут ею гордиться. Вообще народы не погибают. И никогда не погибают народы, умеющие в минуты тягчайших, бед и унижений сохранять свое национальное достоинство. Не погибнет и Армения.

1918

Новая рана

Статья написана в ответ на декрет об упразднении всех армянских организаций советской России (1918).

В ту минуту, когда армянский народ напрягает все свои силы к тому чтоб под угрозой физического истребления, при полной необеспеченности границ государства и жизни граждан, создать основы своего государственного бытия, агонизирующая большевистская Россия наносит ему новый удар в спину: декретом Ленина упраздняются все армянские национальные советы, комитеты обороны, военно-революционные комитеты и пр.

Дело в том, что отношение к окраинам, к самоопределяющимся национальностям является одним из самых уязвимых мест большевизма. Здесь один из важных пунктов совпадения его с дореволюционным правительством.  Большевизм проявил тот же страх перед свободой народностей, какой был характерен и для царского правительства. Не умея гарантировать жизнь и развитие так называемым «малым народностям», большевизм силой, как и прежнее правительство, хотел держать их в связи с собой и с самого начала косо смотрел на всякое «самоопределение» , объявляя его «контрреволюционным».

Фразу Энгельса о том, что государство есть насилие, Ленин сделал главным рычагом своей политики. И нажал на него в вопросе о национальностях. Одним из результатов этой политики и являются декреты об армянских организациях. Надо восстановить в сознании всю текущую на наших глазах трагедию армянского народа, чтоб оценить весь цинизм этих декретов.

Народ, прогнанный с исконных своих земель и гонимый с последних отведенных ему клочков. Народ, похожий на зверя, которого выкуривают из последнего угла его норы. Народ, с начала войны систематически истребляемый, рассеянный по свету, не погибающий исключительно благодаря стальному своему упорству. Этот народ имел кое-какие организации в России: советы, комитеты и т. д. Не этими, конечно, слабыми плотинами можно было остановить поток несчастий, смывающих Армению с лица земли. Но все же в этих организациях творилось малое, но важное дело самозащиты от распыления.

Если б сочинитель этого мертвого декрета видел хоть одного ребенка—сироту, видел бы глаза хоть одной обезумевшей от ужаса девушки, я знаю, упразднение не совершилось бы. Но большевизм бесконечно далек от жизни, он ее не видит, он вне ее и помимо нее сочиняет формулы, которым и хочет подчинить бушующий вокруг нас исторический поток. Истекающему кровью армянскому народу нанесена новая рана, и оттого, что эта рана нанесена Россией, хотя бы и большевистской, она особенно болезненна.

Последний крик

В моей душе жив один крик. Навсегда, неразделимо. В пытках ада, в блаженствах рая, в сиянии земли – всегда я могу его вспомнить – и все поблекнет: огонь, лазурь, цветы...

Мы покидали Ван. В третий раз.

Переполненные детьми фургоны готовы были тронуться в опасный и далекий путь на север. В воротах стояла кучка осужденных остаться. Они тискались друг на друга, пробивались вперед, цеплялись за колеса. Выражение отчаяния и тоски было в их изнуренных лицах. Что их ждало? Медленная смерть, если враги их не заметят. Смерть мучительная, если у врагов будет время и охота насладиться их мучением.

В стороне стояла старуха.

В своих лохмотьях она была царственна. Яркость красок национального костюма была сильнее ветхости. Заплатанная и ободранная одежда хранила все все свое экзотическое величие.

Седые волосы из-под истрепанного головного убора и лицо – лик долготерпения, страдания и надежды, такой сильный, что сильнее его был только голос, который я вскоре услышал...

Морщинистый лоб, орлиный нос, изможденный рот, с тем странным выражением, которое бывает в последней стадии мучений и которое похоже на улыбку.

И глаза. Запавшие глубоко в орбиты – все же яркие, безумные, не сдающиеся глаза. Вот ее облик.

Она не цеплялась, не выбивалась вперед, как другие. Она стояла поодаль, в каменном порыве. Она протягивала свои темные руки с заостренными локтями куда-то вверх, и резко обозначенные кости ее шеи тоже тянулись куда-то в последнем напряжении.

Она не кричала, не двигалась, и оттого я ее заметил. И не мог отвести от нее взгляда. Что-то древнее, библейское, безысходное и роковое было в ее позе.

И все же, наперекор всему, неизъяснимая надежда двигала ее душу...

Фургоны тронулись, один, другой и третий, много. Мертвый свет холодной луны освещал дорогу через пустой город. Все смолкло – говорил Рок.

И вдруг в этой лунной тишине раздался крик. Это завыла старуха.

Протяжно, с медленностью, которую рождает безнадежность, с тоской, которая приходит перед смертью, с каким-то звуком, напоминающим имя мать, то приближаясь к визгу отчаяния, то замирая в клокочущих басовых нотах ужаса и мольбы, она – не знаю, как это назвать – рыдала, плакала или выла, и этот сложный огромный звук покрывал лунную ночь, и разоренные жилища, и опасный путь.

Неотступно, как ангел горя, шел он за нами. Не было спасенья от него, он остался навсегда во мне, как во многих, кто его тогда слышал, последний крик отчаяния и тоски...

1919

Кто это сделал?

Осенью 16-го года в пятом часу я подъезжал к Панзу, первому селению на берегу Ванского озера. Позади остался огромный конус Арарата на грани трех Азий – Персии, старой России и Турецкой Армении. Я вступал в Ванскую область, Васпуракан по-армянски. Сказками полна эта страна и красотой природы. Невозмутимым спокойствием сияла вода Ванского озера, гладкая, как граненый сапфир. Но страна сказок была страной крови. Сияющая природа была кладбищем армян и курдов, взаимно истреблявших друг друга, потому что с благословения союзников царская Россия добывала себе Армению без армян.

Горная дорога, на которой каждая верста могла бы стать по климатическим условиям курортом, была дорогой гибели армянского народа. Владыками ее были царские генералы, те самые, у которых после революции я покупал в лавчонках спички, с удовольствием видя их за прилавком. Но тогда они торговали кровью и жизнью десятков тысяч трудового армянского населения. Могу вспомнить их сверкающие имена: Чернозубов и Воронов.

Во время отступлений люди гибли массами, и я ехал собирать детей, которых доставлял сотнями в Эривань, где теперь многие из них уже выросли в советских домах. Паника и животный ужас во время отступлений были таковы, что я однажды своими руками поднял к себе на лошадь мальчика, лежавшего невдали от дороги в раскаленной жаре с осколком железого листа на голове, придавленного камнем. Его положили умирать родители, не выдержавшие тяжести пути.

В эту поездку я был в полосе обратного движения армян на родину в Ван. 25-го июля был сдан Битлис туркам, и население сотнями тысяч было погнано на север. Теперь уцелевшие возвращались обратно.

Двести, примерно, лет тому назад русский крестьянин – фамилия его неизвестна – убил своего помещика за истязания крестьян. Успел бежать и достиг Персии. Там его хотели задержать. Он бежал в Армению, ужился и обвык там, женился на армянке и развел семью. На все вопросы о своем имени он отвечал одно и то же: Пахчан, что значит беглец. Оттуда и пошла фамилия Пахчаньянов, очень плодовитая, имеющая отпрысков и в Армении, и в Америке.

Мой Пахчаньян жил с отцом, матерью и всей семьей – семья была большая – в Ване. Турки убили всех, кроме него и его брата, которым удалось спастись.

Кося испорченным глазом, Пахчаньян показывал мне места, где он среди изуродованных трупов искал тело своего отца – и нашел его только потому, что отец был огромного роста.

Каждый камень, каждый профиль горный дышал дышал жизнью древних культур и легенд, но громче старины звучала страшная повесть недавних дней, повесть о замученных, убитых, утопленных.

Источник: С. М. Городецкий, «Последний крик».

Комментарии

Что читать далее