Armat - national platforms
Регистрация
1

....

2
Зарегистрируйтесь, чтобы иметь возможность публиковаться и делиться своим мнением и взглядами
Позвольте нам узнать о вас немного больше
Выполнено
Войти
Войдите, чтобы иметь возможность публиковаться и делиться своим мнением и взглядами
Войти
Забыли пароль?

или присоединяйтесь к нам через социальную сеть

Отправить
Войти
Регистрация
Арцахское движение 1988 года: откровенно о впечатлениях

Арцахское движение 1988 года: откровенно о впечатлениях

Использованные в статье иллюстрации взяты из книги Арутюна Марутяна «Иконография армянской самобытности. Глава 1: Память о геноциде и Карабахское движение».

В этой исключительно честной и откровенной статье Геворг Тер-Габриелян написал о своих впечатлениях Арцахского движения словами, которых он не имел и не мог найти в то время, 30 лет назад. Геворг Тер-Габриелян пишет прозу и публицистику, занимается системно-мыследеятельностной методологией, работал в области разрешения конфликтов и руководит независимым фондом в Армении. 

Я был аспирантом в Москве. Я позвонил маме, это был февраль. Она сказала: «Ты в курсе, что здесь происходит? Митинги, да такого масштаба!» В ее голосе ощущался восторг, потому что это был исторический момент, что-то менялось. Ситуация была незнакомой, неожиданной и вместе с тем тревожной. Затем случился Сумгаит, и мы, армянские студенты МГУ, начали от имени членов комсомола коллективно писать письма, пытаясь изнутри сдвинуть систему с места. Мы хотели, чтобы «центральные» медиа «нормально» и «сбалансированно» представляли происходящее: на наш взгляд, то, что они считали «сбалансированным», было проазербайджанским.

Это было началом непрерывного процесса, который длился годы, фактически, до незавимимости: сбор материалов о том, что писали медиа про Движение 1988 года и карабахский конфликт, создание личных архивов, написание ответов, статей, писем. Очень многие семьи собирали такие архивы, часть которых потом сожгли в печах, используя в качестве топлива в «холодные годы»[1]. Люди были крайне недовольны тем, как «центральные» СМИ представляли события, разворачивавшиеся в регионе (в Нагорном Карабахе и вокруг него).

Позже из нашего университета ЕГУ и нашего факультета Востоковедения приехало двое студентов, которые с нашей помощью собрали в МГУ значительную аудиторию и рассказали, что происходит в Армении и почему. Это было так удивительно, что можно было собрать аудиторию без приказа «свыше» и пришло столько народу, включая должностных профессоров. Что еще  более удивительно, так то, что наш декан, Мери Кочар, отправила этих молодых ребят из Еревана, оплатив им поездку из госбюджета, чтобы они приехали и объяснили, почему происходит восстание, нарушающее законы этой страны (СССР – прим.). В то время все это представлялось якобы во имя «перестройки». Другими словами, целью было представить происходящее не как восстание, а как выражение духа реформ, инициированных Горбачевым. В течение того года этот «центр» сделал все возможное, чтобы испарить это желание и попытку адаптировать это под дух перестройки и все это постепенно превратилось в Движение за независимость.

Я был восхищен этими двумя студентами: их навыками речи, убеждения, дискуссии и возражения. Они напомнили мне ранних красноречивых большевистских пропагандистов. Оба они давно больше не живут в Армении...

Москва была разделена на две части: большая часть журналистов и востоковедов, которых я знал, были настроены враждебно и не хотели понимать того, что делают армяне. Тогда я ощущал именно это. Возможно, они имели право быть скептиками. Но, например, люди мира кино полностью поддерживали Движение, и в их объятиях я наконец почувствовал, что мои раны начали излечиваться. Хотя, может, это тоже было обманом.

Из выставки плакатов первого съезда Армянского общенационального движения (АОД), 4 ноября 1989 г.

Я приехал в Ереван той весной, участвовал возобновившихся в митингах. Я не знаю ни одной хронологии, которая бы фиксировала каждый день и месяц тех лет, чтобы я мог вставить туда свои воспоминания. Потом я поехал обратно в Москву и вернулся вновь летом, уже на три месяца.

До этого я редко когда ощущал присутствие такой огромной массы людей. Да, были стихийные рок-концерты, которые собирали большие толпы. До этого были похожие и даже более впечатляющие случаи, когда люди маршировали на улице после футбольного матча, который порою превращался в митинг: радостный, когда наша команда побеждала, и рассерженный, когда проигрывала. Я, конечно, не мог присутствовать на протестах 1965 года [2] из-за своего возраста, но родители рассказывали мне о них. Официальные советские митинги — Первое мая и другие — хоть и могли быть радостными, но не вызывали того же чувства. Тогда уже начались празднования «Еребуни-Ереван», — еще один редкий случай массового скопления людей, но это нельзя было сравнить с протестами на площади Оперы. Это была новая эра истории.

***

Присутствие на митингах, а они были масштабными, вызывало во мне противоречивые чувства. Прежде всего, это было чарующее, магическое чувство. Я становился более эмоциональным: «Это мой народ». От этих первых митингов пахло чем-то священным. До этого я ощущал этот «запах» в пустых церквях: Рипсиме, Гегард, Арич, Оганаванк, Ахпат... затем, спустя годы, я ощутил тот же запах в Карабахе, а также в Абхазии. Отголоски этого запаха я ощущал и в других местах, которые хотели независимости, например, в Кабарде... Последний раз я ощутил этот запах во время протестов перед первым мартом. Это было ностальгией. На всех остальных протестах, в которых я принимал участие, запах был уже не тот, хотя ночь перед тем, как во время «Электрик Ереван» людей стали обливать водой, была близка по запаху...

***

Тревожность. Потому что все часами стоят и не знают, что будет: они ждут новостей. Удивление: как все так внезапно изменилось? До этого люди молчали, позволяли эксплуатировать себя, жили в страхе, лгали, морально разлагались, и вдруг такое! Где цеховики?[3] Почему партия, КГБ, полиция позволяют все это? «Воры объявили, что присоединяются к акции протеста и во время акции не будут грабить ни одного пустого дома». Ура! Ми-а-цум! Е-динст-во!

Сейчас я пытаюсь передать свои эмоции так, как я их переживал в то время, эпизодами. Я понятия не имел, что надо делать, как делать, у меня не было теоретических знаний о том, что происходит. Я не интересовался политикой и знал только, что СССР — грязная, несправедливая, бессмысленная, кровавая и лживая система (я тогда давно, лет в 14, тайно прочел «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына и из рассказов родителей знал достаточно о страданиях своей семьи и близких в сталинские времена, чтобы считать, что я глубоко понимаю советскую сущность). Мое окружение, за исключением тесного круга близких людей, было аморальным, продажным и циничным. «Перестройка» была бы хороша, если бы пошла по правильному пути: я не очень в это верил, но я был счастлив, что «центр» начал позволять свободу слова и рассказы об истории советского террора.

«Перестройка» застряла в Москве, в «центре»: в Армении долгое время практически не было свободы слова. Когда Айк Котанджян, секретарь Разданского обкома партии, раскритиковал Демирчяна[4] и был впоследствии уволен со своего поста, я счел это большим событием. А насчет того, что можно сделать с Карабахом или может ли Армения быть независимой, — я поначалу не имел представлений. Мне лишь хотелось, чтобы СССР стал демократической страной, только и всего.

«Красная корова не меняет свою кожу». Плакат с площади Оперы, июль-август 1988 года.

Другое чувство, которое сформировалось во мне, когда я часами стоял на митингах — что я там лишний. Это как подолгу стоять в церкви — бесполезно. Не могу выразить это словами того дня, но, с одной стороны, я понимал, что это исторический и необратимый процесс, с другой — я чувствовал, что люди, стоящие там часами, днями, неделями, зря теряют время; что пока они там стоят, их работа тоже стоит на месте; что они тратят свою энергию, а заводы по всей республике приостановлены; что впервые со времен геноцида люди накопили определенную сумму сбережений; что массы накопили ресурсы, достаточные, чтобы не работать месяц или два, но потом эти накопления иссякнут и люди столкнутся если не с голодом, то с беспризорностью, а, может, действительно с голодом, потому что в праздных условиях заводы, железная дорога, научные центры, университеты, все производство — закроются, заржавеют, остановятся, испортятся, устареют, поскольку это постоянные, непрерывные процессы, которые не возобновятся, если их оставлять надолго.

Вопреки широко распространенному мнению, я считаю, что основные причины развала промышленности и экономики Армении — не блокада, не крах советской инфраструктуры, а разочарование народа от своей жизни, потеря доверия. Они готовы были оставить работу и в течение нескольких дней, недель и даже месяцев приходить стоять на площади, ожидая новостей или инструкций, новых ценностей, в надежде обрести новый смысл жизни, либо — брать оружие и идти на войну, не ожидая официального призыва... Многие были рады, что есть такое убедительное оправдание тому, чтобы не работать — судьба нации...

Похоже, я чувствовал то же самое, что и те немногие, которые были «против» митингов. Мало кто осмеливался открыто критиковать митинги. Я, конечно, не хотел ассоциироваться с ними, поскольку большинство считало, что против митингов могут быть только открытые или скрытые сотрудники КГБ, бывшая власть, предатели и провокаторы. Как же быстро в один исторический момент одна подавляющая, но прогнившая идеология (социализм) сменилась на другую — молодую, энергичную и не менее подавляющую идею, но подавляющую не оружием, а нравственностью — «про-протестной» идеологией, которая позже превратилась в то, что мы называем «национальной». Быть свидетелем этих трансформаций — уникальное чувство. А, может, это и не были перемены, поскольку подавление для этого советского/постсоветского южного народа было вполне типичным явлением, независимо от того, по какому поводу оно осуществлялось. Самоподавление. Контекст изменился, а поведение — нет.

Подавляющее большинство моего окружения было очаровано митингами и комитетом «Карабах». Парни. До определенного момента я тоже был настроен положительно, но все равно чувствовал, что есть какая-то большая ошибка в том, что сотни тысяч стоящих внизу топчат газон у Лебединого озера, а сверху друг за другом с ними говорит дюжина людей, сообщая новости или говоря, что нужно делать, и вся эта масса людей слушает их и зависит только от них.

Из выставки плакатов первого съезда Армянского общенационального движения (АОД), 4 ноября 1989 г.

Многие молодые люди считали эти дни лучшими в своей жизни. И воистину. Было странное чувство единения, свободы, праздника. И кто сказал, что народ должен всегда быть серьезным и ответственным, без радости, восторга, праздника? Но, видя все это, я был озабочен и думал, а что дальше? Так легко и с таким восторгом разрушается старое, а кто будет отвечать за строительство нового? Новое строить — не с уроков сбегать и радоваться, даже если это геройство. Но, все же, это не новое строить...

Некоторые из этих молодых людей погибли в бою и стали героями, другие умерли, некоторые покинули страну, некоторые разочаровались, некоторые потеряли свое доброе имя, а некоторые до сих пор являются столпами этой страны.

А я, конечно, с некоторого расстояния, с изумлением наблюдал за той дюжиной парней, которые решились, смогли найти в себе силы подняться на площадку. Некоторых из них я вскоре узнал поближе, историю других о том, как они оказались на этой площадке, — узнал позже. Один или два десятка парней и несколько девушек, которых редко можно было там увидеть, но которые были очень значимы (женщин-предводительниц было мало, а «черных колготок» — поклонниц Вано и Левона — много). Эти девушки решили, что должны быть там, потому что больше некому. Почему они приняли это решение? Действительно ли от чувства долга или, будучи потенциальными политиками и военными (лишенными возможности сделать карьеру в системе номенклатуры или не желающие этого), просто воспользовались появившейся возможностью? Или обе причины вместе?

Они осмелились заявить о себе, объявить себя новыми политическими предводительницами армян и, вне зависимости от того, что они делали, говорили, насколько они были опытны, — они не были типичными комсомолками, которые хотят строить карьеру по известной устаревшей советской системе. Они определенно отличались от своих предшественников и тех новых, кто хотел идти по старому пути. Также они отличались своей безграничной ответственностью, выбирая между «нормальной» карьерой и объявлением себя предводителем этого непонятного политического движения в условиях приближающейся войны. Мы тогда еще не знали, что они будут очень близки к «политическому самоубийству». Человек должен обладать особым стержнем, чтобы по умолчанию согласиться долгие годы слышать в адрес себя проклятия, когда возбужденная толпа, рано или поздно, разочаруется в нем.

Несомненно, эти люди были намного более бесстрашными, чем их предшественники, потому что действовали в неизведанных «водах», исторически незнакомой ситуации. То, что происходило, то, что они делали, то, что делалось и будет сделано — не имело аналогов в истории, не было известных технологий/инструментов. Аналогии с историей Армении были скорее вредны, чем полезны. Особенно, когда эту историю никто по-настоящему не знал, а те, кто знали — лишь фрагментами, а большая часть остального были мифами.

Бесстрашие? Многие, кто позже наконец разочаровался в них, прямо говорили: «Если не понимали, что надо делать, зачем надо было бросать себя вперед?»

Плакат с площади Оперы, июль-август 1988 г.

Но история такая вещь — она рождает предводителей, которые оказываются в той роли, которую не могли раньше и представить. Мог ли, скажем, интеллектуал Троцкий, когда ему было 14 лет, представить, что он станет военным министром большевиков? Мог ли прозаик Вано Сирадегян в 14 лет представить, что он станет министром внутренних дел Республики Армения?..

«Знают ли они, как нужно руководить?» — думал я, наблюдая за ними — «Владеют ли секретами управления?» Сам я не знал и никогда не осмелился бы сделать шаг в этом направлении без малейших знаний и обучения. До этого руководство армян-коммунистов было другим: они не были полностью независимы, их назначали, а так гораздо проще, ведь в итоге конечная ответственность лежит не на тебе. «Где они этому научились? В школе, организовывая одноклассников, чтобы сбежать с уроков? Природный талант?»

Тем не менее, я считал, что эти парни, несомненно, лучше, чем карьеристы, обслуживающие прогнившую советскую систему. Среди парней были интеллектуалы, историки, физики, талантливые писатели. Мы слышали много сплетен о них: мол, одна группа играет в покер, другая — в шахматы, третья слишком любит женщин, четвертая — из КГБ и т.д. Но в те дни они, «наши парни», были предметом всеобщей любви. Они стали спасателями в ситуации, в которой никто не понимал, что надо делать.

Плакат с площади Оперы, июль-август 1988 г.

Иногда через громкоговоритель они говорили мудрые вещи, а иногда — не очень. Иногда говорили правильные и важные вещи, а иногда опускались в пустую, заранее утомляющую болтовню, хотя, в основном, это были не они, а представители «старой гвардии», которых также подпускали к громкоговорителю. Иногда они предлагали правильные вещи (они приводили к положительному результату), иногда ошибались.

Но я бы не смог этого всего сказать. На том начальном этапе я бы даже не осмелился сформулировать свой скепсис. У меня даже слов не было, не было мыслей, не было знаний, чтобы это сделать. Я бы не смог сказать, что, по моему мнению, хоть и нельзя ничего сделать против исторических процессов, но, тем не менее, стоять неделями подяд на площади и ничего не делать — это неправильно, что странно, почему именно эти парни стоят там, на площадке, и они решают, кто может быть с ними там, а кто нет.

Теория Левона Абраамяна характеризует протесты 1988 года как карнавальную социологию или антропологию и связывает с Бахтиным и его интерпретацией человека. Абраамян полагает, что революция — это также праздник и ритуал, это семиотика (наука о знаках), нужно уметь читать символы, чтобы уметь понимать эти процессы. Эта работа была впервые опубликована чуть раньше начала протестных движений и была первой попыткой дать о них представление. Я был в восторге от его теории, ценил его видение правды и думал: не повезло тому, что не хочет раствориться в шумной толпе, хочет сохранить независимость мыслей; горе тому, кто не любит ритуалы в условиях, когда сама история — риуал и ритуализм... Тем временем, ритуалы рождались в толпе, укреплялись и переоценивались ею, праздновались людьми и площадкой как их победой: это и взаимопомощь, когда кому-то плохо, потому что собралось слишком много людей; это скандирование «Ми-а-цум» — «Воссоединение», когда надо; это игра на трубе — гимн протеста; это воры, которые якобы не крали; это лекции, которые читали на площади во время забастовок; это цветы, которые армянские девушки дарили русским солдатам и т.д. — все то, что так точно описали Левон Абраамян и группа исследователей под его руководством, но, тем не менее, что было еще не достаточно описано и собрано.

Эти ритуалы становились основой для новой идеологии. Люди, в восторге сами от себя, начали говорить: «Видите, какие мы хорошие? Мы лучшие». Конечно, в этом было какое-то утешение в такой сложной ситуации, ведь если бы мы сами себя не подбадривали, кто бы это делал за нас? Мы должны были сами себя убедить, что мы сможем, но что мы можем и что не можем — мы сами до конца не понимали.

А те люди, которые, исходя из корыстных целей, либо исходя из своего опыта, или из-за скептицизма не разделяли этот восторг и энтузиазм ,в основном, вели себя тихо. И казалось, что их нет. А если они пытались заговорить, то их часто освистывали и называли «коммунистическими шпионами».

Я не мог так долго, бесплодно и самодовольно стоять на митингах и вскоре перестал это делать. Я не был «мясом для площади» и тайно жалел тех, кто соглашался им быть. Я считал, что это манипуляция. Стоять на площади вскоре стало для меня таким же скучным и пустым занятием, как и комсомольские собрания.

Будучи из семьи преследуемых армянских интеллектуалов, я на историческом и генетическом уровне понимал, что никакая власть не будет никогда справедливо править в наших краях, а если и попытается, то ее немедленно уничтожат. Неужели эта власть — другая? Они предпринимали шаги, которые были то правильными, то неправильными, для одних — справедливыми, для других — нет.

Они уже были вынуждены делать эти шаги (например, возглавлять провокации, чтобы справляться с ними, и шествия к аэропорту, поскольку народ уже шел в этом направлении), это решали не они, а история. Люди и события вели их за нос и требовали, чтобы они реагировали на тот или иной вызов в рамках своего понимания или, как сказал бы Грант Матевосян, «в рамках непонимания». Ничего не было заранее подготовлено, не было времени что-то серьезно планировать. Старый мир рушился, не дожидаясь, пока мы составим планы.

У нас не было никаких планов, несмотря на существование диаспоры. Казалось, прибалтийские страны имели больше планов: их диаспора спроектировала институты для независимой государственности и хранила их при себе. Они знали, что рано или поздно они станут независимым государством и знали, каким оно будет. У них была независимость в течение 20 лет (1918—1940 гг.), и этого им было достаточно, чтобы они выработали свою идею о независимой государственности. По крайней мере, я так думал. Тем временем у нас, также, как, скажем, у грузин или украинцев, не было этого... люди не верили в восстановление государственности, почти никто не верил, не считая парочки «тронутых», которые были больше романтиками, чем реалистами. Мы были так удручены после геноцида, так крепко держались за «спасательный круг» Советского Союза, а затем, вдобавок к этому, так сильно пострадали при сталинизме, потом немного восстановились и после настолько деморализовались, подчиняясь искаженной психологии цеховизма, что не обладали никакими долгосрочными планами.

Мои приоритеты лишь частично совпадали с приоритетами митингов 1988 года и последующих лет, народа и Движения. Движение постоянно делилось на необходимость реагировать на карабахский кризис и необходимость создания новой системы управления, которая впоследствии стала задачей создания независимого государства. Часть меня, как человека с гуманистическим воспитанием, не хотела признавать проблемы карабахского кризиса. Возможно ли, думал я, что две достойные, прекрасные нации, да, испорченные Советским Союзом, но в целом добрые и предрасположенные друг к другу, не могли найти общий язык? Зачем выселять? Зачем убивать? Почему нельзя быть великодушными и прийти к общему знаменателю?

С другой стороны, весь народ, включая близких мне людей, говорили, что это невозможно, что они выселяют, и мы должны воспользоваться моментом и «очистить» наши земли от них, что решением вопроса может быть только отделение Карабаха. А я, будучий далеким от принципов применения силы, не видел причин, но не имел возможности и сил возразить и протестовать против этого. Имея родословную, отцовские корни которой глубоко ведут в Карабах, имея родственников в Баку и друзей азербайджанцев в Ереване, я не хотел войны, но не имел аргументов против нее, поскольку ситуация развивалась быстрее, чем мои или чьих бы то ни было желания и понимания.

Я был раздвоен. Я хотел, чтобы этой проблемы не существовало, хотел зарыться головой в землю и не слышать, не знать, что в конце 20-го века, когда, казалось, все большие войны и погромы закончились, а люди после них наконец еле пришли в себя, когда все поняли, что война и массовые убийства — это безумие — и вдруг снова две нации безжалостно убивают друг друга. Отсталая проблема, отвратительная проблема. И это все происходит со мной и с моей родиной, а не в каком-то отдаленном месте, например, в Афганистане, хотя это тоже тревожно и душераздирающе.

В течение этих месяцев, даже лет (а это продолжалось несколько лет), люди были очень восприимчивы к манипуляциям и к совершению таких поступков, которые бы они не стали делать в трезвом уме. Давление толпы, народа, окружения направляло, качало ситуацию из стороны в сторону... Например, меня попросили стать доверенным лицом одного молодого кандидата, который хотел участвовать в выборах в Верховный совет. Не особо задумываясь, я согласился. Это было меньшее из зол, я ответил на чью-то просьбу и думал: «Это тоже опыт, я могу позволить себе участвовать в делах, в которых я ничего не смыслю, и наберусь опыта».

Но поскольку я был скептиком и старался держаться от всего подальше, я не так сильно разочаровался, как другие, которые полностью отдали себя течению, а потом почувствовали себя обманутыми, использованными.

Однако сегодня я могу сказать следующее — то, что произошло, было историческим процессом, мы не были готовы более вдумчиво подойти к ситуации. В то время парни сделали все, что могли. Мы многому научились. Но мои старые чувства остались со мной, и сейчас, будучи глубоко убежденным в них, я сформулирую их современным языком:

— Не становись частью толпы, даже если она пропагандирует лучшие идеи. Так ты теряешь свою человеческую и божественную природу. Когда весь народ обретает божественную сущность, человек, как неотъемлемая часть народа, кажется, теряет ее, увы... Это парадокс, который требует дополнительных размышлений.

— Не стоит скатываться в средневековье. Этническое деление — это средневековый, геноцидальный менталитет. Будь выше противника, даже если твой противник застрял в средневековье. Будь выше — и он тоже выйдет из средневековья. Приоритеты любого общества, государства, государственности не могут быть этноцентричными.

— Главное— не этническая принадлежность, а общество, народ, вовлеченность, государство — как объединение всесторонне развитых людей, индивидуумов. Организация власти необходима для продвижения в мире прекрасных и творческих ценностей, и ни для чего другого.

От автора:

Здесь я представил свои впечатления от первых нескольких месяцев Движения, которые я запомнил именно как впечатления. Конечно, новыми словами, потому что тогда мои слова были другими и, конечно, иногда я смешивал воспоминания из разных времен. Многое случилось потом и интересного, и грустного, и я понял, что живу в «пузыре», потому что я понятия не имел, что происходит в деревнях. Я активно начал писать для новых, свободных, многогранных СМИ, в некоторой степени поднимая проблемы, которые меня тогда волновали. Я нашел свое место в Движении, когда начал помогать в вопросах, с которыми я был в какой-то степени знаком. Но это было уже участие в строительстве государства. И тут и там я писал фрагменты о тех пяти годах, размышлял о некоторых обобщениях, они есть в виде текстов или видео. Я пытался, хотя и в ограниченном объеме, собирать представления других людей, но это всего лишь капли в море. Жаль, что на сегодняшний день нет исчерпывающей истории, которая бы описывала те годы. Все, что доступно, тесно связано с карабахской проблемой, а остальное остается неясным и неисследованным. Например, как Независимая Армения принимала новые законы? Кто писал эти тексты? Почему были выбраны те или другие тексты? Истории формирования новой государственности практически не существует, а если и существует, то ее практически нет в открытом доступе. Надеемся, что эта серия публикаций в некоторой степени восполнит эти пробелы, по крайней мере, путем формулирования правильных вопросов.

[1] Начало 1990-х годов обычно называют холодными и темными годами. Тогда в Армении был энергетический кризис, в результате которого население не имело газа и электричества для отопления.

[2] В 1965 году, в 50-ю годовщину Геноцида армян, тысячи людей в Армении впервые вышли и потребовали, чтобы СССР официально признал Геноцид.

[3] Подпольный предприниматель в СССР в негативном оттенке.

[4] Карен Демирчян был последним лидером Советской Армении, а затем президентом Национального собрания независимой Армении до 1999 года, когда был убит во время перестрелки в парламенте.

Источник: evnreport.com [English version]

evnreport.com [հայերեն տարբերակը]

перевод на русский: Armat National Platforms

Комментарии

Что читать далее