Armat - national platform
Регистрация
1

....

2
Зарегистрируйтесь, чтобы иметь возможность публиковаться и делиться своим мнением и взглядами
Позвольте нам узнать о вас немного больше
Выполнено
Войти
Войдите, чтобы иметь возможность публиковаться и делиться своим мнением и взглядами
Войти
Забыли пароль?

или присоединяйтесь к нам через социальную сеть

Отправить
Войти
Регистрация
Поручик Колмаков: Андраник и 210 армянских воинов (часть 1)
История

Поручик Колмаков: Андраник и 210 армянских воинов (часть 1)

Поручик Колмаков — непосредственный участник всех тех боев, которые вел Первый армянский ударный полк под командованием легендарного Андраника (1865—1927) весной и летом 1918 года против турецких оккупантов и поддерживавших их мусаватистских банд. Описываемые Колмаковым события и сообщаемый им фактический материал отличаются достоверностью, стремлением автора к их объективной передаче.

В бакинской газете «Наше время» в 1919 году выходит серия статей «Историческая армянская рота», опубликованная Колмаковым. Статья начинается с описания истории армянской роты в Сибири, в которую он вступил, одержимый стремлением помочь преданному России армянскому народу в его освободительной борьбе.

Дело в том, что после «Декрета о Турецкой Армении» (признание совнаркомом России права армян на самоопределение в Западной Армении, 1917 год – прим. ред.) правительство Советской России развернуло на всей своей территории организацию армянских добровольных отрядов с целью борьбы против турецких оккупантов, помогая им материально и морально. Колмаков выступает как очевидец, объективно излагающий суть событий  и дающий им правильную характеристику.

В историческом очерке Колмакова  отражается политическая ситуация в Закавказье в начале 1913 года, тяжелое положение армянского народа в Александропольском уезде, Зангезуре, Нахичеване и Карабахе, зверства турок по отношению к мирному армянскому населению этих областей. В этом документе опровергаются измышления о якобы имевшем место погроме отрядом Андраника азербайджанского селения Ягджн.

От Колмакова не ускользнули и противоречия между Андраником и дашнакским правительством. Дело дошло до того, что дашнаки объявили Андраника вне закона за то, что он не признавал позорного договора, заключенного с Турцией  4 июня 1918 года в Батуме.

Обращаясь к Колмакову, Андраник говорил: «Ведь нас никто не хочет признать, ни Турция, ни Армения... Кому же подавать рапорт, как не самому Богу».

Колмаков справедливо упрекает правителей России, не сумевших оценить благородные качества армян, которые при иных руководителях могли бы творить чудеса.

Настоящая публикация, на наш взгляд, представляет несомненный интерес не только для историка, занимающегося вопросами истории национально-освободительной борьбы армянского народа и роли Андраника в этой борьбе, но и для массового читателя, которому дорого имя выдающегося Андраника.

ИСТОРИЧЕСКАЯ АРМЯНСКАЯ РОТА

В Сибири

Иркутск, декабрь 1917 год.

В кошмарные для иркутян дни, когда повсюду рвались снаряды, разрушая все на своем пути, трещали пулеметы и разрывались бомбы, откуда-то явились смуглые, черноглазые, черноволосые хорошо дисциплинированные люди в серых шинелях и протянули свою честную руку помощи гражданам. Это была рота из 210 военнопленных армян, добровольно сдавшихся нам в боях с турками и нашим правительством, зачем-то эвакуированных в Сибирь, словно в благодарность за их симпатии к России.

Это были люди, проведшие у нас четыре года тяжкого плена, голода, холода. Иркутяне вначале недоверчиво встретили их. Но лед подозрительности постепенно стал таять... При сорокапятиградусных морозах, несмотря на плохую обмундировку, они безропотно несли тяжелые обязанности как по охране города, так и при производстве обысков.

Повеселели лица граждан и смело заходили они по улицам, ибо в лице армянской роты они видели верных своих защитников. Идет, бывало, наш солдатик по улице, встречает его какая-нибудь дама, берет под руку и говорит: «А, Карапетик, идем к нам обедать». А наш Карапет только улыбается и весело, важно шагает, а ему все встречные дружелюбно кланяются. Каждый иркутянин чуть ли не всех их знал по имени и считал своим долгом выучить два армянских слова «Кнанк чашенк», т. е. «Пойдем обедать». И жила армянская рота с иркутянами, как одна родная семья, у всех и днем и ночью для них были открыты двери.

Вот идет рота по улице, а какой-нибудь приезжий спрашивает: «Это, что, переодетые юнкера?

— Нет, это наша армянская рота,— с гордостью отвечает иркутянин.

— То-то я смотрю, все уж больно черные,— говорит приезжий».

 Большевики оценили честную работу армян и всеми силами старались помочь им... Постепенно стали наступать спокойные до некоторой степени дни в Иркутске, а с Кавказа получались телеграммы-воззвания—идти на защиту родины всем армянам. Стали поговаривать и наши солдатики об отъезде. Стали просить нас, чтобы мы выхлопотали им разрешение для отправки их на Кавказский фронт.

 — Ведь вам же здесь хорошо живется,— пробовали мы отговаривать их.

— Это наш долг,— бывал их краткий ответ.

Построили мы роту. Стали спрашивать адреса на случай их смерти.

— Где у тебя, Мекердич, дом?

— Чика тун (нет дома). Мать, отца, жену, детей турки зарезали. Таков же был ответ другого, третьего, всех 210 человек.

Для нас, сибиряков, слышать это было так дико и в то же время больно: как это резать? За что? И только после долгих бесед с ними мы поняли весь ужас, все величие страдания этого народа...

Надо было ехать, а денег  у этих солдат, благодаря их поразительной честности и бескорыстию, с которым отправляли свою службу, совершенно не было. Как же им было ехать? И вот тут-то весь Иркутск отозвался. Горожане стали устраивать вечера, посылались пожертвования, все сборы кинематографов стали уделяться армянской роте. Отозвалось и городское самоуправление.

Наступил день отъезда. С утра город разукрасился флагами. Все граждане вышли провожать своих защитников. Все учебные заведения, все правительственные учреждения, магазины, конторы закрылись. Для отъезжающих играли духовые оркестры. Большевики выстроили на станции свой караул, поезд украсили флагами. Каждый нес в поезд все необходимое для дальней дороги. Все были взволнованы. Наступила минута прощания. Прощались как родные, целуясь со слезами на глазах. Третий звонок. Заиграла музыка. Поезд тронулся. Из вагонов раздалось дружное «ура». В ответ ему провожающие, со слезами на глазах, махали платочками, посылали воздушные поцелуи.

Скрылись последние дома родного города... Мы полны дум об этих солдатах, об этих смуглых, благородных людях, с которыми нас мчит теперь поезд по необъятному простору великой России. И среди этих дум одна-единственная не дает покоя нашей душе. Сумеем ли мы этим дорогим, близким нам существам, спасшим нашу родину от разрушения и гибели, отплатить тем же? Поезд мчится среди дремучих лесов Сибири, одетых в серебро зимы. Солдат Татевос смотрит в окно и со слезами на глазах про себя мурлычет свою грустную, красивую песню странника:

Грунг, усти гукас?...

Журавль, откуда летишь?

В России и на Кавказе

Все еще Сибирь. Бесконечный край, утопающий в снегу. Станция Анжарская. Ночь. Все спят. Громкие голоса. С шумом вваливаются комиссары в вагон. Требуют немедленной сдачи оружия. По сигналу наши выскакивают на платформу и в полной боевой готовности мигом становятся под ружье. Эта стремительность, видимо, действует на большевиков.

 — Кто такие?—уже нерешительно спрашивают они.

— Армяне. Едут на Кавказский фронт.

 Большевики извинились. Ушли. Поезд мчится дальше. Проехали Челябинск. За ним скрылась родная Сибирь с ее дремучими лесами, с ее трескучими морозами. Стало тяжело. Солдаты поняли нас. Стараются утешить.

— Ничего, господа, приедем в Армению—тепло будет, хорошо,— говорит мой верный Карапет, не раз спасавший мне жизнь.

Долго ехали по России, по ее обширным полям... Приехали в Ростов. Соединились с эшелонами добровольцев армян, едущих из Киева, Харькова, Москвы. Студенты, курсистки—все стремились на защиту своей родины. Соединившись в два эшелона, поехали дальше... Приехали в Туапсе. Сели мы на пароход и после четырехдневного путешествия на палубе парохода, под проливным дождем, при сильном морском ветре, приехали на пристань Поти, измученные, усталые, но с сознанием, что мы почти на Кавказе.

И по чуждой для нас, сибиряков, дороге, проложенной среди живописной южной природы, подкатили к Тифлису на открытых платформах. Разместили нас в казармах. И потекла казарменная, серая жизнь в этом красивом, но чуждом и странном для нас, северян, городе, пол- ном света, солнца, тепла, ласковых гор и разноязычного говора—армянского, грузинского, осетинского, русского... Но сама казарменная жизнь наших солдат, видимо, тяготила. Они стали сосредоточенные, нервные. Чувствовалось, что рвутся куда-то и сами не знают, куда. И не знают, с кем... Хуже и тяжелее бывала борьба с армянским командным составом, желавшим взять роту под свое командование, вопреки желанию солдат. Мы этого не хотели. Почему?  Не было веры в этих людей.

Мы чего-то ждали. Мы ждали своего вождя. Но где он? И кто будет им? Кто поведет за собой нас, готовых положить нашу жизнь за родину этих дорогих нам людей. Где он?

Он оказался здесь, в Тифлисе. Рядом с нами. Но он был болен и телом и душой. Болен от всех интриг, которыми опутали его, благородного, доверчивого, великого, маленькие люди, чуждые страданиям народа,—люди, для которых почести и слава, добытые хотя бы преступными путями, были дороже интересов народа. Это был знаменитый вождь армянского народа генерал Андраник, имя которого прославляет даже наше забайкальское казачество, там, вдали от Кавказа, в глухой Сибири. К нему мы и устремились. К нему, седому генералу с измученным лицом, лежавшему в постели.

III

Долго мы беседовали с генералом. Долго просили его, чтобы он сформировал отряд, ядром которого могла бы стать наша рота. Генерал не соглашался. Тяжело было нам, сознававшим, что в Закавказском сейме враги армянского народа и совершают свое нечистое дело. А тут еще со стороны грузин и татар шли какие-то тайные операции с захватом сеймовского оружия, явно направленные против армян. Помнится, вели мы солдат в казармы. Подходим к арсеналу и видим: приближается автомобиль. Остановили.

— Кто вы?

— Мусульмане,— был ответ.

— Что везете?

Замялись. Видимо, испугались. Поведение их было подозрительно. Сделали обыск. Автомобиль оказался нагруженным русскими трехлинейными винтовками.

— Кто вам разрешил?

Показывают нам разрешение от Закавказского сейма и в то же время говорят, что купили у грузин. Солдаты тоже поняли, что тут что-то неладно. Выяснилось, что сделан подлог.

Насилу удержали солдат, которые тут же хотели с ними расправиться. Оно и было понятно. С турками дрались армяне. Им же и нужно было оружие. Для чего же грузинам и татарам? Наверное, для того, чтобы бить с тылу армян?

Этот случай и много ему подобных так возмутили нас, что мы решили действовать немедленно. Собралось тысяч двадцать турецких армян, тоже ждавших Андраника. И решили мы показать тем, кто нас предавал, что есть еще люди, готовые постоять за себя. Надо было уничтожить Закавказский сейм, это гнездо предательства.

О нашем решении мы сообщили Андраику. Через четыре часа мы должны были привести в исполнение наше решение, через четыре часа. Жуткое время пережили мы. Прошел час. Два. Три. Вст уже осталось полчаса. Мы выстраиваемся. Мрачны были лица солдат, глаза горели решимостью. Каждый понимал важность момента. Но вот с правого фланга раздалось громкое «ура!» по всему фронту. И мы увидели его, нашего долгожданного отца Андраника. Мы увидели его величественную осанку, гордо поднятую голову и эти глубокие, удивительные глаза. Мы услы- шали его могучий голос, который проник в наши сердца, зажег в них яркое пламя огня. Он освятил наши мысли, рассеял все сомнения. Мы, как дети, радовались его приходу.

— Вы меня звали, я пришел. Остановитесь! Я поведу вас против палачей армянского народа. Оставьте сейм. Эти предатели не будут страшны, когда мы сокрушим внешнего врага—турка. Солдатам место на поле брани, а не здесь, в этом гнезде разврата и предательства. Я принимаю командование вами. Быть может, сам Бог послал мне вас.

И мне почудилось, что из глаз этого железного человека покатилась одна крупная слеза. Так ли это было? Я помню только, что у нас у всех стояли на глазах слезы. Новое громовое «Кеццэ Андраник» было ответом на его речь. Началось формирование отряда. Погрузились в вагоны и поехали в Александрополь. Мне лично не верилось. Мне казалось, что это сон, это тот дивный сон, о котором я там, в далекой глухой Сибири, не раз мечтал.

В русской Армении

В Александрополе нас обмундировали, и 10 апреля 1918 года наш отряд направился к Ахалкалакам, получив приказ от генерала Андраника не переходить, согласно перемирию с Турцией, пограничной черты по реке Арпачай.

Сам генерал задержался на сутки в Александрополе для распоряжений по пограничной службе. Мы шли без него. Шли трое суток. Впереди ехала наша кавалерия. С чего-то вдруг остановились. В чем дело? Показывают на армянина-крестьянина, который с полными ужаса глазами что-то рассказывает, показывая рукой по направлению к недалеко лежащей деревне, откуда клубом поднимается дым. Мне объяснили.

— Курды и татары вырезали шесть деревень: Туз-Карабах, Чивтали, Казанчи, Кайкули, Кизель Килеса, Шестану.

— Как вырезали?

Солдаты молчат.

Взяв с собою сотню кавалерии, мы поскакали по направлению к деревне.

О! Ужас! Кошмар! Женщины, дети, старики валялись в лужах крови. Одни не движутся, другие мучаются в предсмертных судорогах. Жуткая действительность. По сравнению с ней все пережитые нами до того ужасы показались такими ничтожными... Ох, не могу я забыть до сих пор среди этого хаоса крови трупа молодой женщины и барахтающегося около нее в луже крови полузарезанного ребенка... Впервые тут вполне ясно уразумел я всю глубину Голгофы армянского народа. Уразумел и ужаснулся. Кровь, везде кровь. Невинная кровь детей, женщин, стариков. Кругом бездыханные, окровавленные трупы.

Неведомое чувство охватило нас. Рука невольно потянулась к эфесу шашки и крепко, крепко сжала.

Мы кинулись за неуспевшим еще убежать врагом. Зашли к курдам в тыл. Открыли они по нас ружейный огонь. Но ничто не могло удержать солдат. Невинная кровь взывала о мести... Наказав врага, к вечеру усталые, на усталых лошадях мы возвращались с экспедиции... Вместе с нами возвращались с разных сторон уцелевшие от ужасов крестьяне... в свои разоренные, подожженные села, утопающие в крови зарезанных мирных жителей—детишек и женщин...

Солнце заходило: горы бросали свою мрачную тень на этот мрачный мир, о котором мы у себя в Сибири не имели понятия... Расположился наш отряд в армянских деревнях. Наша рота по- местилась в деревне Кайкули-Казанчи, жители которой в своем удивительном гостеприимстве делали все, чтобы мы ни в чем не нуждались. Резали баранов, пекли свежие лаваши, старались как можно лучше принять своих освободителей.

Текла мирная, спокойная жизнь. Вечером посылались караулы, расставлялись часовые. Конные разъезды ездили по границе...

Была весна. Солнце поднималось все выше на небе, день бывал жаркий, но жара не казалась томительной и тягостной. Была бодрость в горном воздухе. И несмотря на ужас положения страны, на которую надвигался бесчеловечный враг, в этом удивительном воздухе рождались невольные грезы о счастии. Такова, вероятно, волшебная сила гор... Надо было, видимо, мне попасть в армянские горы, чтобы уяснить себе сложную психику армянина, то угрюмую, как скалы, то наивно нежную, как свирель пастуха, то неистовую, как горный поток, то полную отчаяния, как пропасть между гор. Только тут стал я сердцем понимать их вполне—и их жизнь, и их своеобразную народную музыку, и их песни, и их пляски... И передо мной открывался совершенно новый, неведомый дотоле мир, полный особых красок, особого ритма, особого течения. Но обстоятельства тогдашних событий не давали мне возможности спокойно жить и наблюдать окружающую любопытную жизнь армянской деревни. Мы жили, как на вулкане: в стране были турки. И действительно, от Андраника вскоре пришло извещение: вопреки договору, турки двинулись на Александрополь и взяли его. Мы были окружены со всех сторон. Приказ Андраника гласил:

— Защищаться и удерживать противника до моего приказа, умрите все, но не пропускайте турок.

(...)Дети, женщины, старики бегут. Село опустело. Затрещали пулеметы, ружейный огонь не умолкал... Вот с визгом летит снаряд, с гулом разрывается в цели. Несколько наших всадников вместе с лошадьми падают окровавленные. Вот валится один, а вот и другой—оба из нашей Сибирской роты.

Противник переводит артиллерийский огонь влево.. И мы видим жуткую картину. Летит кавалерия, из-под копыт лошадей клубом поднимается пыль. Впереди кавалерии на несколько шагов, на взмыленной лошади—сам Андраник. С обнаженной шашкой, гордый, сильный, словно бронзовый. Пули с визгом пролетают мимо него, попадая во всадников, скачущих за ним. Снаряды с шумом разрывались около него, заволакивая его клубами черного дыма. Нам казалось, что вот-вот после разрыва снаряда мы не увидим больше следа, его и его лошади.

Но после каждого разрыва он цел и невредим выезжал из тучи дыма. Все ближе и ближе к нам. Рука его крепко сжимала эфес красивой кривой шашки. Осадив слегка лошадь, генерал скомандовал:

— За мной — вперед! Ура!

И поскакал вперед, как всегда, бесстрашный. Мы бросились за ним. Турки осыпали нас градом пуль и снарядов. Но это нас не могло остановить: с нами был Андраник. Вот и кавалерия турок. Не выдержала она нашего налета и в панике бросилась бежать. Турки были разбиты. Но Андраник преследовать не приказал, ибо еще впереди и по сторонам надвигались на нас полчища турок. Приказал всем деревням эвакуироваться. Ибо нашему отряду, состоявшему из трех тысяч бойцов, 8 пулеметов и двух горных орудий с небольшим количеством снарядов, приходилось занимать участок фронта в несколько десятков верст.

На Кавказе и в русской Армении

Без каких-либо резервов нам приходилось день и ночь принимать удары врага на себя. Потянулись арбы, нагруженные домашним скарбом эвакуированных крестьян. Гнали скот. И все это тянулось мимо наших позиций всю ночь. Холодную, дождливую ночь. Шесть или семь деревень эвакуировались. Все беженцы собрались в деревне Чивтали, расположенной в краси- вой долине, пересекаемой в нескольких местах ручейками. По сторонам виднелись высокие горы, верхушки которых были покрыты туманом, который то опускался чуть ли не до подножья, то вновь поднимался, оголяя снеговые вершины, куда змейкой тянулась шоссейная дорога. С ужасом смотрели беженцы на эту дорогу, по которой через некоторое время им надо было подниматься. Стал Андраник перебрасывать части по-своему, с места на место. Беря один взвод из роты, посылал его неизвестно куда. Мне, как офицеру Западного фронта, показалась странной такая переброска, которая ничего хорошего не предвещала. Но через некоторое время Андраник, заметив, видимо, мое изумление, подходит и объясняет, показывая пальцем и улыбаясь своей обыкновенной улыбкой.

 — Видишь, вот  1-я рота, 2-я рота, там пулеметы, артиллерия, а вон и кавалерия.

 Взглянул и поразился: все было на нужном месте. Каждая рота, пулеметы, артиллерия и кавалерия.

— А вот и ваши места,— указывая на окопы, откуда, как черные угольки, выглядывали солдаты.

Через некоторое время Андраник поднялся на горы по шоссе для того, чтобы очистить от татарских банд и турок дорогу для беженцев. Нам же приказал защищать занятую нами позицию и постараться, чтобы все беженцы двигались по шоссе.

Моросил холодный дождик. Беженцы целыми семьями сидели под открытым небом, под дождем.

Зашел я в один дом погреться, чего-нибудь перехватить, сильно продрог, весь мокрый, голодный. Захожу и вижу вокруг печки, вырытой в земле (тондира), сидят армянки и пекут лаваши. Не ел ничего уже целые сутки. Радушно усадили меня рядом с собой. Разложили передо мной жареную курочку, свежего лаваша с мацони. Хорошо, тепло было тут, не то что на дворе, где моросил дождь. Пригрелся, и захотелось уснуть. Но вдруг слышу шум. Выскочил и вижу: двигаются по до- лине турецкие цепи кавалерии, а сзади цепи пехоты. Поднялся невообразимый шум и плач. Жутко было видеть панику одной деревни, а тут скучилось восемь деревень. Давя друг друга, хватая, что попадало под руки, бежали беженцы в разные стороны. Напуганные этим шумом лошади, как бы обезумев, скакали. Давили детей, сшибали с ног женщин, стариков.

Как лава ринулось это все на долину и мешало нам ориентироваться, с одной стороны, и с другой—неблагоприятно действовало на моральное состояние солдат. К счастью, солдаты не поддались действию этой паники. По команде залпами открыли огонь. Кавалерия с фланга ударила на врага. Турки побежали, усеивая долину убитыми и ранеными, даже не успевая их подбирать.

Надо было увести поскорей беженцев по указанной дороге. Но словно бес вселился в них— отказывались . И с непонятной покорностью твердили одно:

— Нам все равно, здесь ли турки зарежут нас, или там, лучше уж здесь, на родной земле...

Несчастные, они не могли расстаться с красивой долиной, и верная смерть здесь им казалась лучше участи беженца на горных снеговых вершинах, окутанных в тот день мрачным холодным туманом. Сколько ни бились было, ни уговаривали, ни угрожали, ничего не могли сделать.

Наступил уже вечер. Пришло донесение от Андраника.

 — Разнес многочисленные татарские банды. Открыл дорогу, немедленно двигаться по направлению к Джалалоглы! Если беженцы не идут, оставьте их.

Больно было расставаться, тяжело бросать их на верную смерть, ужасную смерть. Но у этих несчастных еще теплилась надежда; авось не тронут—пощадят. Возьмут все, скот, все то, что наживалось тяжелым долгим трудом, из поколения в поколение, но жизни хоть не отнимут.

Стали подниматься на горы. Холод стал давать себя чувствовать. Туман сгущался, а холод все усиливался. Вот поднялись на самые горы. Холод ужасный, темнота непроглядная, грязь непролазная. Солдаты дрожат без шинелей. Голодные, измученные. Третий день в боях без смены, они и тут не потеряли присутствия духа.

 — Господа-поручик, в Сибирь попали, в ваш Иркутск,— смеется Карапет, а у самого зуб на зуб не попадает.

 Собрались на горе, привели части в порядок и двинулись. Шли или, вернее, шлепали по грязи, молча, без слов. И у всех страх, что в той красивой долине, которую мы только что покинули, завтра может совершиться нечто ужасное... Тяжело было на душе, больно. Без отдыха шли до 12 часов ночи, присесть негде было, кругом снег или грязь. Пришли на какую-то яйлу; ничего не видно. Здесь должны были переночевать. Попадали в какие-то ямы с водой, вылазили, снова шагали и падали. Все мокрые, измученные, голодные. Залезли мы двое с кем-то в полуразвалившуюся не то избу, не то конюшню, откуда несло смрадом и зловоньем. Зажгли спичку, увидели назем, ну ничего, сойдет, не впервые. Расстелили бурку, покрепче обнялись, прижались друг к другу, и... забылись мертвецким сном...

Продолжение рассказа читайте здесь

Комментарии

Что читать далее